Два эссе о воображении

Мы уже сказали, что формы Природы (под сло­вом «формы» мы понимаем любые условия Природы, воздействующие на чувства человека) представляют собой множество приблизительных отражений ду­шевного состояния человека. Внешнее, обычно назы­ваемое материальным, информируется - то есть име­ет форму - благодаря внутреннему или нематериаль­ному, то есть мысли. Формы Природы отражают че­ловеческую мысль благодаря тому, что являются во­площениями Божьей мысли. Посему их можно ис­пользовать в этом качестве с разной степенью глуби­ны, в более проницательном или более поверхност­ном смысле. Люди всех времен и всех уровней разви­тия выражали с их помощью свои мысли; и людям грядущих поколений, которые обгонят нас на всех наших путях, тоже придется искать средства выра­жения в этих формах, находя в них новые смыслы, соответствующие их новым потребностям. Итак, че­ловек, который, пребывая в гармонии с природой, пытается открыть в ней новые значения, всего лишь исследует Божьи замыслы и дела. Самые глубокие из них слишком просты, чтобы мы сейчас могли их по­нять. Но гармония целого такова, что стоит толкова­телю-воображению открыть для нас хотя бы один, отдельный фрагмент смысла одного из элементов, как с этой минуты нам открывается все царство При­роды - хоть и не без труда - и далеко не сразу.

Тот, кто способен понять человеческий смысл подснеж­ника, ландыша или маргаритки, в один прекрасный день вдруг поймет, что однажды жизнь на земле рас­кроется в один вселенский цветок, непревзойденный в совершенстве, и этого человека охватит пророче­ская надежда, пробуждая ему душу видением «суб­ботнего покоя» и возгревая в нем стремление войти в этот покой:

Пурпурный вечер, твой сей тихий час!

Но горний дух душе моей твердит,

Что этот блеск, так радующий глаз,

Не одному тебе принадлежит!

Что бережет земных небес покров -

Лишь малый дар заоблачных миров,

И слава Неба разлилась туда,

Где пастухи пасут свои стада.[14]

Даже небрежная округлость облака, замерзшего на голубом, способна успокоить некоторые тревоги и прогнать некоторые себялюбивые мысли. Что уж го­ворить о великолепии алых маков на зеленеющем поле - нашем самом близком подобии полевых ли­лий, которые говорили Самому Спасителю о Божьей заботе, радуя Его глаз славой своего богоданного об­лачения. Из таких образов воображение собирает лучшие земные плоды, и именно ради этого трудится вся наука, участвующая в его созидании в качестве младшего, но усердного и прекрасного помощника.

И разве из всего уже сказанного нами не следует, что, в общем и целом, людям, действующим в этих сферах, куда больше подходит имя, данное им наши­ми норманнскими прародителями, нежели имя, кото­рое дали им греки? Разве Поэт, то есть Создатель - более подходящее имя, чем Трувер, то есть Иска­тель? По крайней мере, разве поиск не должен пред­шествовать выражению?

Однако неужели ничего нельзя сказать о той ча­сти воображения, которую подметили греки? Разве у воображения нет способности творить? Способности создавать что-то из ничего?

Любое описание воображения было бы непол­ным, не будь в нем того элемента, который прежде всего возникает в сознании, придумавшем слово «по­эт». Воображение может давать нам новые формы мысли - новые в качестве откровений мысли. Оно не творит материала, из которого состоят эти формы. Оно не работает и с грубым, сырым материалом. Оно берет уже существующие формы и собирает их во­круг мысли, которая настолько выше их, что способ­на группировать, подчинять и гармонизировать их в единое целое, представляющее и открывающее эту мысль[15].

Позвольте мне проиллюстрировать природу это­го процесса на примере хорошо известной песни «Эльфийские рожки» из поэмы Теннисона «Прин­цесса».

Прежде всего, в этой песне есть новая музыка, которая даже не напоминает читателю музыку других песен. Рифма, ритм, мелодия, гармония - звуковые (а не словесные) воплощения того, что можно вопло­тить именно в звуке: общего чувства стихотворения, которое предшествует мысли, подготавливая для нее путь, - настраивает сердце на восприятие гармонии.

Затем следует новое сочетание мысли и образа, посредством которого значение и смысл передаются так, как никогда раньше. Позвольте мне привести сжатый парафраз, который, отчасти из-за своей неук­люжести, поможет всем, кто любит эту песню, с еще большим удовольствием вернуться к оригиналу.

Великолепие июльского полудня, на горе, у озе­ра, возле развалин замка. Дай же природе голос, что­бы она могла воспеть о своей радости. Труби, рожок!

Природа отвечает угасающим эхом, которое по­среди ее блеска тает в печальном молчании.

Но в человеческой природе все не так. Отзвуки слова истины становятся лишь громче и полнее от того, что отзываются эхом в каждой новой душе и летят дальше, к ее братьям и сестрам.

Среди поэтов всегда было принято подчеркивать контраст между постоянством и вечным обновлением природы и бренностью и безвозвратным тленом, ожидающим человечество:

И снова оживут цветы, луга взойдут травой,

Леса, услышав глас весны, покроются листвой

Но человек, покинув мир, обратно не придет,

И бренный прах его, увы, с весной не оживет.[16]

Но наш поэт отстаивает в человеке вечное:

Любимая! Умолкнет шум

Военных труб и флейт пастушьих;

Но эхо наших смертных дум

Пробудит отклик в новых душах.

Труби, рожок, труби! Пусть эхо, улетая,

Кружит среди вершин - витая, тая, тая...[17]

Разве перед нами не новая форма мысли - фор­ма, благодаря которой мы по-новому ощущаем ее истинность? И каждое новое воплощение уже из­вестной истины должно становиться новым, более полным откровением. Ни один человек не способен сам увидеть целиком ту или иную истину; ему нуж­но, чтобы эта истина отозвалась, эхом вернулась к нему от каждой души во вселенной; и даже тогда са­мое сердце ее сокрыто у Отца светов. Так что, имея дело с новой формой или новой мыслью, мы можем употреблять слово «творение», с учетом определе­ний, о которых говорилось выше.

Это действие воображения, избирающего, соби­рающего и, что самое главное, сочетающего материал нового откровения, можно прекрасно показать на примере того способа применения поэтического дара, который особенно любили наши великие поэты.

Зоркий взгляд Шекспира помог ему вот так освободить из могилы - то есть от скучного изложе­ния - множество историй, которые сейчас никто бы не стал читать, если бы не та восхитительная форма, в которую он перевоплотил их подлинное содержа­ние. У Теннисона тоже есть один отрывок, неболь­шой и потому подходящий для нашей иллюстрации - крохотный осколок великого мраморного перево­площения древней легенды о смерти Артура, по ко­торому, как по одной руке Ахилла держащего копье, в толпе на картине, угадывается вся фигура, все целое[18].

В «Истории короля Артура», когда сэр Бедивер возвращается, спрятав Экскалибур в первый раз, ко­роль спрашивает, что он видел на море, тот отвечает: «Сэр, лишь волны и ветер». Во второй раз на тот же самый вопрос он говорит: «Ничего, сэр, только как плещется вода и бьются волны». Этот ответ Тенни- сон развил в знакомых нам строках:

Я слышал только шорох камыша

И тихий плеск озерных волн о скалы[19]

Или, в другом переводе:

Я слышал плеск волны у тростников,

Прибой шумел и пенился у скал[20].

Рескин (а лучшего авторитета я не знаю) будет утверждать второе, и мне кажется, что он прав: хотя, пожалуй, он куда сильнее меня будет настаи­вать на абсолютном совершенстве возникшего обра­за. Такие воплощения не являются плодом намерений человека или действием его сознательной натуры. Он чувствует, что образ дан ему извне; что откуда-то из громадной неизвестности, где нет времени и про­странства, они внезапно, светящимися буквами, по­являются на стене его сознания. Так правильно ли будет говорить, что он их создал? Мне кажется, что нет. Но разве нельзя сказать, что эти образы сотвори­ла бессознательная часть его натуры? Можно, но только если мы полагаем, что отдельный человек может знать и не знать, что знает; может творить, но при этом не осознавать, что из него вышла сила. Я соглашусь, что образы действительно являются из этой неведомой нам сферы, но происходит это не из- за ее собственных слепых усилий. Даже будь так, разве можно было бы удостоить этот процесс, в кото­ром нет места воле, званием «творения»? Но Бог пре­бывает в той части нашего существа, где свеча наше­го сознания гаснет и растворяется во тьме, и оттуда посылает нам чудесные дары, выводя их на свет того разума, который есть Его свеча. Так что мы надеемся даже не механизм духа, каким бы совершенным он ни был, но на мудрость, в которой мы живем, и дви­жемся и существуем.