Два эссе о воображении

Если же вам лишь изредка удается побыть на природе, придется обратиться к литературе. Книги дают нам не только богатую коллекцию плодов вооб­ражения; в них, словно в его мастерской, мы можем собственными глазами увидеть, как оно в музыке ре­чи воплощает чудо слов, пока перед нами, как золо­тое блюдо, сияющее драгоценными камнями и укра­шенное искусным орнаментом, не возникнет закон­ченное произведение. И в этом случае ученику необ­ходимо давать самое лучшее, чтобы он ел и не насы­щался, ибо законченные продукты воображения яв­ляются лучшей пищей для воображения начинающе­го. И разум учителя должен служить посредником между произведением и разумом ученика, помогая им сойтись в живом общении ума, направляя наблю­дение за способами выражения мысли, указывая на сильные моменты и помогая окинуть мысленным взглядом все в целом, чтобы отдельные красоты не затмили полноты картины - то есть законченной фи­гуры или формы. К тому же учитель всегда должен стремиться показать мастерство, а не просто гово­рить о нем; дать ученику само произведение, чтобы оно вросло в его разум, а не произносить собствен­ные панегирики о достоинствах прочитанного; выде­лить момент, достойный комментария, а не рассы­пать свои комментарии по этому моменту.

Особенно учитель должен стремиться показать духовную структуру, скелет любого художественно­го произведения: те главные идеалы, на которых зиждется форма и вокруг которых группируется все остальное, служа целому и завися от него. Однако это не значит, что он будет пренебрегать интеллектуаль­ной структурой, без которой духовная просто не мог­ла бы проявиться. Восхищаясь архитектором, не сле­дует забывать о строителях. И восторгаясь тем, как отдельная арка соотносится со смыслом и значением всего собора, не надо думать, что объяснение прин­ципов построения собора и даже того, как они осу­ществляются на практике, будет пустой и ненужной тратой времени. Не надо забывать ни о рисунке окон, ни о листве резного орнамента, ни о нарядной леп­нине. Все красоты заслуживают своего слова, но только все они должны быть подчинены конечной красоте - то есть единству целого.

Так учитель окажет ученику услугу подлинной дружбы. Он введет его в общество, которое сам це­нит превыше всего, окружит его благим и полезным присутствием возвышенных умов, чтобы эта добрая компания постепенно делала своим единомышленни­ком того, кто часто в ней бывает.

Одновременно он постарается отвратить ученика от такого общества книг или людей, которые научат его непочтению, опошлят его выбор, снизят его стан­дарт. Поэтому он не будет поощрять беспорядочное чтение и беглое, поверхностное знакомство с тем, что попадется под руку в библиотеке; это не только бес­полезно, но даже вредно. Он знает, что если книгу стоит читать, то ее стоит читать как следует, а если книгу читать не стоит, то лишь самый опытный чита­тель способен бегло просмотреть ее хоть с какой-то с пользой. Он попытается научить ученика различать не только между плохим и хорошим, но и между хо­рошим и не очень хорошим. Причем, делается это вовсе не для того, чтобы изощрить интеллект, и уж никак не для того, чтобы зародить в ученике самодо­вольство, которое так часто сопровождает литера­турную критику, но для того, чтобы он умел выби­рать самую лучшую тропу, а на ней - самых лучших спутников. Дух критики, развиваемый только ради умения анализировать или, что еще хуже, ради того, чтобы всегда иметь готовое мнение на случай, если оно потребуется, не только отвратителен любому подлинному мыслителю, но и сам по себе разрушает всякое мышление. Критика ради истины, которая не выскакивает из кабинета при первом шорохе, но ждет, пока ее позовут, действительно не способна украсить дом, но может чисто его вымести.

И будь у нас достаточно такой мудрой критики, мы в десять раз больше читали бы лучших авторов прошлого и, пожалуй, в десять раз меньше восхищались бы со­временными книгами-однодневками. Достаточно прочесть одну хорошую книгу, и гора незаслуженно­го восхищения второсортными поделками тронется с места и рухнет в море; причем, мы и дальше будем радоваться всему хорошему во второсортной книге - изменится лишь ее место в наших оценках и ее влия­ние на нас.

Говоря о подлинном научении, лорд Фрэнсис Бэкон пишет, что оно «отучает нас от глупого вос­хищения,которое есть корень всякой слабости»[29]. Хороший учитель будет добиваться того, чтобы его ученика было легко порадовать, но трудно удовле­творить; чтобы он умел получать удовольствие, но не кидался в объятия чему и кому попало; чтобы он был готов открывать для себя красоту, но не спешил вос­клицать: «Хорошо мне оставаться здесь!»

Он также не станет ограничивать обучение обла­стью искусства. Он побудит ученика изучать исто­рию так, чтобы его внутренний взор всегда стремился различить вдали смутную фигуру прошлого. Он непременно покажет ему, что большую часть Библии только так и можно понять, и что верность и посто­янство Божьих путей, которое мы в ней откроем, яв­ляется ключом ко всей истории. Изучая биографии отдельных людей, он постарается показать, как тол­ковать знамения и приметы, создавая не целое, а ве­роятное представление о целом.

И опять, показывая ему, как природа отразилась в поэтах, он не удовлетворится, пока не пошлет уче­ника к самой Природе, призывая его во время прогу­лок по лугам и лесам зорко приглядываться к ее изящным формам и гармониям, а во время прогулок по городу наблюдать за «дивными людскими лицами»[30].

Позвольте мне повториться: он покажет ученику существенную разницу между мечтательной задум­чивостью и подлинной мыслью, между грезами и во­ображением. Он научит его не принимать за вообра­жение простые фантазии ни в себе, ни в других, и не гоняться за образами, в которых нечего толковать.

Такое обучение полезно не только для потенци­ального развития художественных способностей. В мире всегда будет совсем немного людей, способных выразить то, что они чувствуют. Да их и не обяза­тельно должно быть много. Но чувствовать должны все. Все должны понимать и представлять себе доб­ро; и все должны начать, по крайней мере, следовать за мыслью Бога, искать и находить Его.

«Слава Божия - облекать тайною дело, а слава царей - исследывать дело», - говорит Соломон[31]. «Создается такое впечатление, - комментирует этот отрывок лорд Фрэнсис Бэкон, - как будто Великий Бог, по-ребячески играя с нами, решил для забавы спрятать Свои дела, чтобы мы потом могли их найти, и для царей нет больше чести, чем играть с Богом в Его игру».

И еще один отрывок из Книги Екклесиаст, кото­рый не только показывает прямую необходимость упражнять наше воображение, но и утешает нас мыс­лью о том, что даже самым смелым нашим мыслям и образам далеко до того, что творит Бог:

«Видел я эту заботу, которую дал Бог сынам че­ловеческим, чтобы они упражнялись в том. Все соделал Он прекрасным в свое время, и вложил мир в сердце их, хотя человек не может постигнуть дел, которые Бог делает, от начала до конца»[32].

Итак, чтобы научиться играть с Богом в Его иг­ру, малые дети могут собирать маргаритки и бегать за раскрашенными бабочками; дитя Царства может размышлять над полевыми лилиями и собирать себе веру, как птицы небесные собирают себе пропитание в облетевшем терновнике, румяном от ягод, приготовленных им Богом, а ученый может сказать себе так:

В замшенной келье поселюсь,

Вникая в свойства нам известных

Целебных трав и тел небесных,

И в старости сложу, даст Бог,

Хоть несколько высоких строк[33].

Джордж Макдоналъд

Сказочное воображение[34]

1882

Поскольку в английском языке нет слова, соответствующего немецкому Marchen[35] («сказка»), мы вынуждены употреблять слово fairytale[36], несмотря на то, что о фэйри в сказке может вообще не идти речи. Однако, при крайней необходимости, в оправдание этому мож­но привести старое употребление слова fairy - по крайней мере, Спенсером.

Если бы меня спросили, что такое сказка, я бы ответил: «Прочитайте "Ундину": это и есть сказка; а потом прочитайте еще вот это и вот это, и тогда вы поймете, что та­кое сказка». Если бы даже после этого меня все-таки попросили описать сказку подробнее или дать ей определение, я ответил бы, что это то же самое, что дать описание абстрактного человеческого лица или определить, из чего состоит человек. Сказка - это просто сказка, как лицо - это просто лицо; и из всех сказок, которые я знаю, «Ундина» кажется мне самой пре­красной.

Многие из тех, кто не осмеливается дать определение человека, тем не менее, готовы высказаться относительно того, каким должен быть человек; но по отношению к сказке я не решусь даже на это, так как долгие годы моей работы в этом направлении являют лишь убо­гие примеры или иллюстрации моего теперь уже более зрелого суждения. Я скажу лишь не­сколько слов о том, как следует правильно читать такие сказки, которые мне хотелось бы пи­сать или читать.