Два града

65.283 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 236

предвзятым, нередко и вовсе нерелигиозным темам и настроениям, там это лишь поддерживает то прeдубeждeниe относительно Апокалипсиса, которое существует, я знаю, у многих искренне религиозных и чутких людей. Во всяком случае, мудро поступает Церковь, которая, относясь к Апокалипсису с полным признанием его боговдохновенности, обнаруживает большую сдержанность в пользовании им (это выразилось, между прочим, в том, что Апокалипсис не имеет литургическогоприменения).

Однако насколько спорны, таинственны и неpaзгaдaнны отдельные символы Апокалипсиса, настолько же прозрачны, важны и существенны его основные религиозные идеи относительно содержания истории и ее исхода с религиозной точки зрения. И в этом смысле при всей своей таинственности и непонятности Апокалипсис и теперь имеет совершенно исключительное значение в полноте христианского вероучения. В нем дается учение относительно земной истории Церкви и хаpaктepа истории вообще. Основная идея Апокалипсиса в этом отношении состоит в понимании мирового и исторического процесса как трагедии, притом не призрачной или временной, но вполне реальной борьбы двух духовных начал, причем злому началу

65.284 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 236

принадлежит своя метафизическая реальность. Зло существует в мире как положительная, самоутвepждaющaяся сила, а не только как отсутствие добра или плод неведения, недоразумения и заблуждения. Согласно этому метафизическому дуализму, трагедия не рaзpeшaeтся в истории, но лишь созревает в ней и потому к концу ее достигает величайшего напряжения и полной зрелости. Рaзpeшeниe же ее отнесено лишь к эсхатологии, к новой мировой эпохе, когда князь мира будет изгнан, зло связано и побеждено, и непорочная Невеста Агнца, спасенная от чар и вражды вавилонской блудницы, приготовит себя к небесному чертогу[356]. Таково метафизическое основание исторического процесса. Опять‑таки, согласно общему хаpaктepу Апокалипсиса, и эту идею нельзя непосредственно применять к историческим событиям, видеть в нем путеводитель по всемирной истории. Исторические события в том виде, как они доступны нашему непосредственному

наблюдению, могут являть иную, совсем непохожую на это картину, в истории возможен"прогресс", рост цивилизации, материального благополучия, и, однако, внутренний итог испории есть все‑таки не гармония, но трагедия,

65.285 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 237

окончательное обособление духовного добра и зла и в нем последнее обострение мировой трагедии. Этим опять‑таки подчеркивается условность истории, ограниченность рамок нашего исторического существования. Это отнюдь не есть осуждение истории, которая все же представляет собой необходимый, хотя и трагический путь к высшей стадии бытия, это даже не пессимизм в культурно–историческом смысле[357], но это есть принципиальный дуализм, отбрасывающий мрачный, трагический отблеск на всю историю, на все историческое состояние человечества в плену у князя мира сего. Этим во всяком случае устраняются мечты о земном эвдемонизме, потому что борьба добра и зла и в личной, и в исторической жизни пеpeживaeтся как трагедия. И в конце истории метафизическое зло получает свое высшее выражение – не политическое или социальное, но духовное личное воплощение в Антихристе, скрывающем его подлинную природу подличиноюдобра.

VI

Хилиазм и социализм Преобладающим настроением первохристиан

65.286 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 237

было радостно–эсхатологическое, они ожидали скорого конца мира. В этом напряженном эсхатологизме почти всецело растворялся иудейский мессианизм с его хилиазмом. Однако слишком глубокие корни в человеческой душе имеют эти надежды, чтобы они могли быть надолго или окончательно искоренены. Очень рано мы наблюдаем, уже в первохристианских общинах, как снова возрождается хилиазм, хотя и в новом обличье, однако сохраняющий старые черты, причем хилиазм этот оказывается настолько силен и живуч, что вступает в борьбу с христианским эсхатологизмом. Это явствует прежде всего из того факта, что иудейская апокалиптика, после разрушения Иерусалима взятая под подозрение, а затем и совершенно осужденная раввинской талмудической теологией, становится теперь наследием христианских церквей. Хилиастические представления проникают и в первохристианскую письменность (св. Иустин, св. Ириней, Ипполит, Тертуллиан, Лактанций, Коммодиан и др.) и пользуются широким рaспpостpaнeниeм не только среди еретиков (последователей Керинфа и Монтана), но и в церковных кругах – на востоке – до монтанистического кризиса, на западе же и много дольше – до начала IV века[358]. Но при этом

65.287 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 237

опирались на те немногие таинственные слова о тысячелетнем царстве, которые имеются и в Апокалипсисе Иоанна, в гл. 20.

"И видел я престолы и сидящих на них, которым дано было судить, и души обезглавленных за свидетельство Иисуса и за слово Божие, которые не поклонились зверю, ни образу его, и не приняли начертания на чело свое и на руку свою. Они жили и царствовали со Христом тысячу лет. Прочие же из умерших не ожили, доколе не окончится тысяча лет. Это первое воскресение. Блажен и свят, имеющий участие в воскресении первом. Над ними смерть вторая не имеет власти; но они будут священниками Бога и Христа и будут царствовать тысячу лет"(Откр. 20, 4 – 6).

На тысячу же лет сковывается сатана, чтобы не прельщал в течение этого времени народы. К этому месту экзегетика присоединяет толкование целого ряда и других новозаветных текстов и ветхозаветных пророчеств[359]. Если рaссмaтpивaть приведенный текст Апокалипсиса в сравнении с хилиастическими изображениями иудейской апокалиптики, то невольно бросается в глаза, как побледнели здесь краски, утончились образы, изменилась вся картина. Можно прямо сказать на основании такого сопоставления, что в

65.288 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 238

христианском хилиазме отрицается хотя и молчаливо, но выразительно иудейский. Однако в то же время остается внешнее сходство между ними, позволяющее утверждать, что иудейский хилиазм, прeобpaжeнный и измененный, сохранился и в христианстве. Однако благодаря этим изменениям христианский хилиазм утратил всю определенность иудейского, как и его чувственный хаpaктep. Христианский хилиазм представляет собою некоторый иероглиф, священный символ, допускающий различное, почти даже противоположное толкование. Уже в первые века христианства обозначилось два основных течения в понимании христианского хилиазма (а с ним и всего Апокалипсиса): иудейское, чувственно–историческое, и спиритуалистическое. Для первого хилиазм есть цель истории, идеал прогресса, достигаемый в историческом развитии, следовательно, он всецело относится к будущему. Согласно второму, хилиазм принадлежит столько же будущему, сколько прошлому и настоящему, ибо тысячелетнее царство Христа и святых Его есть Церковь, и сатана связан еще при первом пришествии Христа. Представителями иудейского хилиазма в первохристианской письменности являются св. Иустин философ[360] и св. Ириней, еп.

65.289 Апокалиптика и социализм Булгаков: Два Града, 239

Лионский, который, как уже упомянуто выше, приводит отрывок из иудейского апокалипсиса Варуха в качестве предания, идущего от Иоанна, ученика Господня[361]. Защитниками спиритуалистического толкования явились представители эллинистических философских влияний, сначала Ориген, а позднее блаж. Августин. Первый, в соответствии общему своему спиритуализму и аллегорическому методу истолкования св. Писания, мог только с негодованием отнестись к идее земного чувственного царства[362]. Так же относится и Августин[363], посвящающий вопросам эсхатологии 20–ю книгу"De civitate Dei". Основная мысль его, легшая в основу мировоззрения католической церкви и позднее средневековой католической иерократии, такова:"В настоящее время церковь есть царствие Христово и царствие небесное. Поэтому и в настоящее время святые Его царствуют с Ним, хотя иначе, чем будут царствоватьтогда"[364].