Страница 2 из 14
Великие силы в мире духовном, так же как в вещественном, действуют невидимо. Никто не видит радия, но он во всем живом: так Тютчев — в нас, во всех; невидим, неведом, но не бездействен. Мы его не знаем, но им живем. Не видим его, как пойманные мухи не видят стекла, о которое бьются. Влечемся к нему, идем на него, как лунатики с закрытыми глазами идут на лунный свет. И, может быть, именно те, кто менее всего видит его, влекутся к нему более всех. Где-то незримо, неслышно колдует колдун, и все живут под этим колдовством.
Немногие знают высшую математику; но, если бы вынуть ее из человеческого знания, — лицо земли изменилось бы: телеграфы, телефоны умолкли бы, аэропланы перестали бы летать. Легко понять связь высшей математики с механикой, с движением звука по телеграфной и телефонной проволок или с полетом аэроплана. Труднее понять связь «Критики чистого разума» с мыслью умирающего о том, что там, за гробом, или с шёпотом влюбленного. А между тем, если бы вынуть Канта из нашего мышления — что-то изменилось бы в наших предсмертных мыслях и в нашем влюбленном шёпоте. Самое сильное — самое тихое. Тише всех, сильнее всех русских поэтов — Тютчев.
Русская поэзия больна, потому что больна Россия. Больна, заражена, отравлена. Чистейший кристалл этого яда или чистейшая культура этой бациллы — в Тютчеве. И ни кто не знает о нем, как зараженные не знают о первом больном.
Это — зараза наследственная, от отцов к детям: с молоком матери мы всасываем в себя Тютчева, но не помним его, как взрослые не помнят вкуса молока материнского.
Трудно больному судить о болезни: так трудно нам судить о Тютчеве, быть к нему справедливыми; а может быть, и не следует. Быть справедливыми только справедливым — значит быть неподвижным. Двигаться — нарушать равновесие, нарушать справедливость. Будем же не только справедливы к Тютчеву, будем любить и ненавидеть его до конца, — иначе не поймем, а понять его нам нужно: понять его значить выздороветь.
Лучше всех врачей больной знает боль свою, потому что знает ее изнутри: так мы знаем Тютчева лучше всех критиков. Мы уже не ошибемся, как Вл. Соловьев; не примем за поваренную соль кристаллы цианистого калия.
Вот вчерашний русский интеллигент общественник, эс-дек или эс-ер, говоривший на революционных митингах 1905 годагсегодня разочаровался, уединился и замолчал, — захотел «быть как солнце», по Бальмонту, «полюбил себя, как Бога», по 3. Гиппиус. Это смешно и грустно, — может быть, даже страшно. Но это так: самоубийство и самоубийственное одиночество сейчас в России — такое же «бытовое явление», как смертная казнь. Кто же это сделал? Pycские декаденты — Бальмонт, Блок, Брюсов, Белый, 3, Гипшус? Да, они. Но через них — Тютчев.
А самоубийцы так и не знают, что цианистый калий, которым они отравляются, есть Молчание, Sèlentèum:
Молчи, скрывайся и таи
И чувства, и мечты свои…
Лишь жить в самом себе умей…
Его болезнь — наша: индивидуализм одиночество, безъобщественность. Но по чему же и самый общественный из русских поэтов, Некрасов, тянется к Тютчеву? И что значит это совпадение русских декадентов с Некрасовым? На какой глубине происходить оно, видно уже по тому, что здесь, — в оценке Тютчева Некрасов совпал не только с декадентами, но и с Пушкиным, началом всех начал.
Не будет ли и в конце того же, что было в начале? Если сейчас Некрасов и Тютчев так враждебны в нас, то не при мирятся ли в детях или внуках наших? Вопрос о нашем будущем не есть ли этот вопрос о соединении Тютчева с Некрасовым?
ТАЙНА НЕКРАСОВА
I
Нужно ли сейчас говорить о Некрасове?
Мы любим справлять юбилеи и ждем для них годовщин, совпадения чисел. Но бывают годины вещие не в памяти чисел, а в памяти сердца. Кажется, именно сейчас, такая годовщина наступает для Некрасова.
Нужно вспомнить о нем, если нужно вспомнить о любви к народу и о любви к свободе, как о единой любви, нераздельной, хотя и вечно разделяемой, особенно, у нас, в России, в наши дни.
Огненное крещение народовластия в свободе совершилось на Западе уже окончательно. Там демократия может изменять себе, вырождаться, из льва делаться кошкою, строить на потухшем вулкане удобные лавочки, продавать свое первородство за чечевичную похлебку мещанства, — но соединиться с рабством сознательно, религиозно, не за страх, а за совесть, не может, если бы даже хотела. А в России может. Что русское народолюбие и свободолюбие — не одно и то же, видно по нашей литературе художественной.
Это — литература народолюбивая, народническая в большей степени. чем какая-либо иная. В народе ищет она высшей правды, сначала эстетической (Пушкин, Лермонтов, Гоголь), затем религиозной (Л. Толстой, Достоевский). Но религиозная правда народа — христианство восточное, созерцательное — правда мира нездешнего. Чувство свободы человеческой, как чувство религиозное, в этой правде отсутствует. Всю родную землю "в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя». И рабство вида, тела Христова, вместе с духом Его принимается народом, как неизбежное, почти желанное. Христос не выкупил людей из рабства. «Господь терпел и нам велел». — «Рабы повинуйтесь господам вашим». Свобода без Бога, свобода, — как бунт — «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Свобода без Бога, или Бог без свободы. Эта религиозная стихия православия отразилась и на русском сознании, на русской литературе.
Крепостное право — колыбель её. Пеленами рабства повита, молоком рабства вскормлена. Можно сказать, что Державин, Карамзин, Жуковский родились и умерли в том положении тела и духа, в котором старинный придворный пиита, с одою в руках, полз на коленях к трону.
Пушкин встал на ноги. Начал одой Вольности, но обжёгшись на молоке, потом всю жизнь дул на воду. Заменил свободу общественную свободой личною, свободой художника: «Ты царь: живи один». А «политика только для черни, для сволочи»: «Lа politique n est faиte que pour la canaille». Но Пущин, Рылеев, Пестель — неужели «чернь»? Узнав о 14-м декабря, поэт выехал из Михайловскаго, а когда заяц перебежал ему дорогу, — вернулся обратно. Не захотел быть мучеником. У него была иная судьба — и благо ему, благо нам, что он исполнил ее: мучеников много у нас, Пушкине — один.
Не захотел быть вольным мучеником и сделался невольным. Когда гроб его, по крытый рогожею, с двумя жандармами, везли тайком из Петербурга в Михайловское, может быть, по той самой дороге, которую перебежал ему заяц 14 декабря, — оказалось, что политика в России — не только для черни.
Гоголь — уже мученик вольный. Сам себя замучил, замуровал. «Переписка с друзьями» — отказ от свободы, от воздуха. Проклял свой смех освобождающий, дар Божий, как дар дьявола. Испугался свободы до-смерти.
Лермонтов не испугался бы, но умер, — задохся, как пламя взрыва без воздуха.
Тургенев бежал, изменил России, что-бы не изменять свободе. «Я всегда был постепеновцем, либералом старого покроя в английском, династическом смысле, человеком, ожидающим реформ только с в ы ш е, принципиальным противником революции, не говоря уже о безобразиях последнего времени», — писал он в 1880 г.
Всю силу своего художественного и религиозного творчества употребил Достоевский на то, чтобы доказать, что русский народ не хочет свободы общественной, что существующий в России порядок — религиозно-истинный; чтобы доказать, что где Дух Господень, там нет свободы; что освобождение, как его понимает Запад, есть отступление от Бога — «человекобожество», a русский народ — «богоносец», именно здесь, в религиозной правдe православия — в отречении, терпении, смирении: «смирись, гордый человек!» Любовь Достоевского — любовь без свободы — не любовь, а жалость. Что ему ближе социализм старца Зосимы, любящий, или социализм Великого Инквизитора, жалеющий. — мы так и не знаем. Тут загадка или западня, в которую он ловит нас, а может быть, и сам ловится.
Одна черта отделяет Л. Толстого от любви освобождающей, но черта заколдованная. «Непротивление злу насильем» — вечная религиозная истина, но в ином порядке историческом, нежели тот, в котором мы с е й ч а с находимся. Это цель, предел, указание компасной стрелки, а не средство, не путь, не движете корабля в море. Не надо насилья, — это мы все знаем, этого мы все хотим, но к а к этого достигнуть — вот вопрос. Личным подвигом — отвечает Толстой. Только личным? — Да, только — А политика, общественность? — «Политика — для сволочи. La polètèque n est ôaète que pour la canaèlle». Легкий ответ Пушкина Толстой наполнил драгоценною тяжестью, но эта драгоценность — клад, зарытый в землю. К любви освобождающей он ближе всех бессознательно, а в сознании — дальше всех от ней. Безъеобщественность его, мнимая для нас, для него самого остается подлинной. Его «уход» от мира, — уход и от свободы общественной, от революции.