Страница 19 из 84
- Потому что сейчас люди стали пустые.
- Хм, не плохо, тезка. Но у меня другой ответ. Я этих бабушек обо всем расспросил и съел. А после про меня написали сказку: "Красная шапочка" называется. Вот такие дела.
Глава седьмая
Бесы.
А ночью приходили демоны. И снова эти сосны в снегу, а вдоль болота едва приметная дорога. Весной здесь долотит глухарь, топочет белка по стволу да по сучкам, шуршит мышь в опрелой листве. А сейчас только старая знакомая синичка шелестит томно кожурою, смирно убаюкивает. Твое дыхание становится глубже, ровнее и ты засыпаешь. Только уши не спят. А рядом волчица. Статная, сильная, серо-голубая, - и она задремала, уткнувши морду под ляшку. И вдруг будто кашлянул кто-то. Вскочили, осмотрелись и сердце упало у обоих: болото рассечено просекой, а в конце ее красные лоскутки. Обошли, значит, их. Заговорили люди, все громче да громче, стали покрикивать. Волчица туда, сюда пошла искать ходы. И тут грох из ружья, потом еще раз грох! Рванула с рыси волчица... эх! до чего же все они суетливы, не терпится им. Видно привычка путь открывать. Серо-голубая будто споткнулась на бегу, уткнувшись с разбега мордой в снег... И тут же отовсюду торжествующие крики людей. Что ж, теперь его очередь. Как же он ненавидел их и боялся. Ненависть и страх смешались в его сердце в нечто невообразимое, оно грохотало и лупило о грудную клетку, отдаваясь в правой лопатке, куда однажды уже цепляла жалящая оса. Он пошел махать вдоль опушки, а флажки все мелькали и мелькали, пахло кумачом. А сзади вновь грох! Грох! Еще немного, а там еловый, остров, там спасение. Вот он последний. Стоит у кустарника, головой вертит.
Растерялся, ведь растерялся же, не ожидал, что до тебя добегу. Последний бросок, через кустарник грох!
И вскакивает среди ночи Сидорин, и пьет жадно воду, предусмотрительно приготовленную заранее. А потом берет томик Пушкина и открывает его наугад. На этот раз - на четыреста семьдесят пятой странице...
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Еду, еду в чистом поле;
Колокольчик дин-дин-дин...
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!
"Эй, пошел, ямщик!.." - "Нет мочи:
Коням, барин, тяжело;
Вьюга мне слипает очи;
Все дороги занесло;
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.
Посмотри: вон, вон играет,
Дует, плюет на меня;
Вот теперь в овраг толкает
Одичалого коня;
Там верстою небывалой
Он торчал передо мной;
Там сверкнул он искрой малой
И пропал во тьме пустой".
Мчатся тучи, вьются тучи
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Сил нам нет кружится доле;
Колокольчик вдруг умолк;
Кони стали... "Что там в поле?" -
"Кто их знает? пень иль волк?"
Вьюга злится, вьюга плачет;
Кони чуткие храпят;
Вон уж он далече скачет;
Лишь глаза во мгле горят;
Кони снова понеслися;
Колокольчик дин-дин-дин...
Вижу: духи собралися
Средь белеющих равнин.
Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре...
Сколько их! куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне...
***
Сколько уже времени прошло, а с каждым новым утром боль, - короткая, но пронзительная, как укол, - возвращалась. По радио начинали играть гимн, Лиза сладко потягивалась и тянула руку к соседней подушке. "Эй, лежебока". Рука падала на мягкое, прохладное и пустое. И тут Лиза окончательно просыпалась, уже не надеясь услышать ответ: "Вот послал Бог жаворонка". В те дни, когда Миша пропал эта пустота, это молчание делали ее сильнее. Она знала, что нужна мужу, что он вернется, обязательно вернется, что виной всему непредвиденные обстоятельства или непутевый Мишкин характер... А потом был тот день холодный и застывший, как тот лес, где проходило опознание. И как она до последнего надеялась, что чашу эту горькую пронесут мимо нее. Ведь такого просто не могла быть по определению: "У нас впереди еще целая жизнь, солнышко" - любил говорить Миша. "Счастливая жизнь" - добавляла она, прижимаясь к нему. Миша не был красавцем, но для нее не существовало лучше человека не всем свете, ибо не знал свет человека добрее, надежнее, вернее...
И вот теперь вокруг какие-то люди, зажимающие носы. И вопрос: "Вы узнаете..." Нет, нет, не узнаю! Только... Перстень... этот перстень в форме жука-скарабея. "Он мне удачу приносит, солнышко..."
Там, в лесу под Ольшанкой в ее сердце сначала вошла пустота. Потеря мальчика только усугубила депрессию ребенок стал бы ей живой памятью о Мише. Не стал... С Лизой, будто заботливая нянька, возилась Галина Глазунова, Вадим Петрович устраивал какие-то лечебные сеансы. Все вокруг говорили правильные слова, она слушала, благодарила, и мечтала только об одном, - чтобы все, все, все, даже Галина, даже Любашка Братищева оставили ее в покое. Незаметно для себя, Лиза полюбила ночи. С ними приходило забвение, боль отступала. А сны были все больше добрые и цветные. Одна бабушка-нищенка у дверей храма сказала ей, благодаря за подаяние: "Ему там хорошо, доченька". Но Лиза не могла зацепиться за эту спасительную надежду: почему ему хорошо не здесь, со мной, а где-то там, откуда еще никто не вернулся?
И постепенно пустоту заполнила холодная спокойная злость. Лиза понимала, что не права, но ничего не могла с собой поделать, - она ревновала к Мише всех, кто оставался на земле. Кто ходил по ней, улыбался, растил детей, жаловался на дороговизну, на здоровье, на все-таки жил. А когда Галина и Вадим позвали ее в гости, - они встречали воскресшего из небытия друга, - Лиза поймала себя на мысли, что просто ненавидит этого странного человека с чудным именем Асинкрит. Надо же, Бог знает, где пропадал несколько лет, попал в аварию, остался жив, один из немногих, а теперь все нянчились с ним: "Ах, Асик, помнишь", "Ах, Асик, как мы рады". А если бы тебя молотком по голове, и в яму, как Мишу...
Хотя, он, конечно, псих, Асинкрит этот, но оказался наблюдательным. Значит, не глуп. Галина передала, что их гость заметил про нее, Лизу: "была вся в себе, не с нами". Верно, еле дождалась, когда можно будет уйти.
Если не спасением, то отдушиной, стала работа. Лиза пешком шла на знакомую улицу, входила в старинный дом, - раньше он принадлежал потомственным почетным гражданам купцам первой гильдии Шуваевым, а ныне здесь располагался художественно-краеведческий музей. Если сначала пройти через отдел "Флора и фауна нашего края", а затем подняться по видавшей виды винтовой лестнице на третий этаж, то попадешь в маленький кабинет, который Лиза делила с милейшей Аделаидой Степановной Закряжской, чьей специализацией были местные литераторы. Первым в ее почетном списке стоял легендарный летописец Нестор, а замыкал его Евгений Евгеньевич Плошкин, писавший под псевдонимом Озерский. Плошкин-Озерский приходил к Закрежской почти каждый день и читал, немного подвывая, свои вирши. Лиза слегка морщилась, но молчала, и даже находила в себе силы говорить с улыбкой: "Замечательные стихи", кляня при этом свое малодушие.
- Я понимаю, Елизавета Николаевна, что Озерский, - Аделаида Степановна была снисходительна и великодушна, - не Пушкин, но...
- И даже не Виктор Боков с Олжасом Сулейменовым...
- И даже не они, милочка, но Евгений Евгеньевич поэт нашего края... А мы с вами краеведы, историки, нам должно быть ценно все и великое, и малое.
Лиза соглашалась с коллегой, но все-таки предпочитала заниматься не художником Кугельсоном, жившим в их городе пятьдесят лет назад и воспевавшим "будни великих строек", а Богдановым-Бельским. Впрочем, заниматься это чересчур сильно сказано. Во-первых, такой роскоши позволить себе научный сотрудник провинциального музея не могла, а во-вторых, заместитель директора музея по научной работе Римма Львовна Лебедева не считала это перспективным занятием:
- Я не понимаю вас, Елизавета Николаевна. Согласитесь, Богданов художник даже не второго, а третьего ряда.
- Простите, Римма Львовна, а кто их выстраивал по шеренгам?
- Прощаю, Елизавета Николаевна, но впредь прошу вас меня не перебивать. Если мне будет нужно ваше мнение, я его спрошу. Вы прекрасно знаете, кто их построил, и когда. Пейзажист средненький, детишки на его картинах милые, но не больше того. Да к тому же, родился он...
- Недалеко от наших краев, Елизавета Николаевна. Ой, извините, перебила.
- Но ведь не в наших. После революции эмигрировал. Да, у нас работал, имел дачу в деревне, но кто у нас не работал и не имел дачу? Даже Чехов приезжал. Но посмотрите, где Мелехово, и где наш музей. Так и с Богдановым. К тому же, у нас ни одной его картины нет, - веско заканчивала свою речь заместитель директора и в очередной раз отказывала Толстиковой в командировке. Лизе очень хотелось побывать в местах, где жил и работал Николай Петрович. В отличие от Лебедевой, ей очень нравились его картины. В них было много света и тепла. Светлоокими из-под пера художника выходили дети и березки, нежными трава и солнце. Правда, он не вошел даже в последний энциклопедический словарь "Русские художники", но что из этого? Может, сидит где-нибудь в Москве или Петербурге такая же Лебедева, для которой Малевич художник, а Богданов-Бельский нет...