Страница 23 из 84
- И одного раза достаточно...
- Правильно. А потом, уже став Павлом Семенычем, он меня, юнца, уговаривал свою дочку страшную, прости Господи, в жены взять: рубах мол, у меня, за всю жизнь не сносишь... Как представил я, сколько крови и слез на тех рубашечках... Эх! Слушай, Васильич, давай еще по одной?
- Погодите, Александр Иванович, а в учебниках нам говорили, что крестьянам жилось до революции плохо...
- Васильич, Васильич, наивный ты человек, а когда крестьянин на Руси хорошо жил? Тут дело в другом. Меня спрашивают часто: ты за демократов или за коммунистов? Я за справедливость. Если я знаю, что победил в Пашке зверь, так я об этом и скажу, и напишу. Но когда я узнаю, как жил здесь и властвовал помещик Аксентьев, скажу правду и о нем. Сейчас ведь как: соберут конференцию краеведческую, про помещика доброго расскажут. Слушаю я, и радуюсь. Но когда девчушка лет двадцать пять вывод делает: такими все помещики были, что я ей могу сказать? Дура. Дура она и есть. Ведь это вдуматься: русские, православные, на одной земле живем, а один у другого раб. И ладно б по справедливости: в старину, когда одни воевали, кто-то должен был землю пахать, вот крестьян и прикрепили. А потом, когда дворянству вольность дали, почему о мужике забыли? Я про Аксентьева тебе сказал. Куда там Салтычихе до него! Всех невест сначала к нему водили. Тьфу! Разве же это по-людски? Как же крестьянину не затаить обиду? Но все равно, когда человек звереет нет тому оправдания. Я не заговорил тебя?
- Нет, говорите.
- Заканчиваю. Мы о душе говорили. Ее лелеять и холить надо, в отличие от тела. А получается... Ты посмотри, во что превратились в наших краях престольные праздники. У нас в Починках это был Михайлов день. Михаил Архангел, воевода всех сил небесных. Считай, у каждого православного именины. Впрочем, подожди, я сейчас кое-что принесу. - Минуты через две краевед пришел с толстой общей тетрадью.
- Вот, почитай, сам, Васильич. Все без прикрас. Ходил, записывал. Речь идет о середине нашего века. Хоть начало почитай, а затем еще один документик тебе дам, - и протянул Сидорину несколько отпечатанных на машинке листов. - Очки не нужны?
- Пока нет, - ответил Асинкрит и принялся за чтение: "В каждой деревне непременно была артель (или партия, гамыз), свой атаман, гармонист. В артель входили только взрослые, чаще семейные мужики. Мальчишки же собирались в "беседы" ("беседки"). Существовала целая система перевода из одной беседы в другую, с последующим включением в мужскую артель". Вот, оказывается, откуда "дедовщина" взялась...
- Ты читай, Васильич, читай.
- "Если на празднике планировалась драка, то ребята из младших бесед выполняли сначала роль разведчиков, а уж потом наблюдателей и помощников. Во время драки мальчишки подносили мужчинам колья и камни. Были случаи, когда они даже добивали раненых..." Александр Иванович, простите, я не верю.
- Читай, читай. Было это все, было.
- Надо же, "добивали". "Драки начинались на танцах, особенно когда плясали "лосей" (лансе, кадриль). Дрались артели против одних деревень, объединяясь в другими". Где-то это я уже слышал... "Оружие, применявшееся в драках, было представлено во всем его разнообразии: от древних палашей и мечей, найденных в курганах, до наганов и обрезов. Но все же традиционным оружием долгое время считалась троска (тростка, треска) деревянная палка произвольной длины, которую "парили" (обжигали) на костре, а потом полировали до блеска. Однако, с течением времени ушла в прошлое. В ход пошли железные прутья от церковной ограды, штыки от винтовки, финки, шила, топоры..." Дальше, я понимаю конкретные случаи?
- Точно.
- "Если в избе дрались, то первым делом били лампы. В избе если дерешься, то тут только кулак, ноги и шестое чувство. А спасти могла только девочка если она собой парня прикроет, его уже не тронут. Драка обычно с гармониста начиналась ему мехи ножом распорют, чтоб не играл, а за него свои вступятся. Однажды вот так хорошего парня убили, Ваню Базлова. Он играл, а его топором по голове. Он как-то увернулся, но тут в грудь ножом ткнули и все. Владимир Федорович, деревня Гриблянка". Нет, Александр Иванович, я больше не буду читать.
- Понимаю, Асинкрит Васильевич. Ты хороший человек, но идеалист. Сейчас таких много появилось. Они мужика представляют в чистенькой рубашке-косоворотке, вокруг березки...
- Нет, Александр Иванович, - перебил хозяина гость, - я не идеалист. Левитова читал, Бунина, Успенского у них ведь разный мужик показан. Просто я... над словами вашими думаю. Перевариваю их. Ведь любую пищу надо переварить... Говорите, пороть надо?
- Так если не понимают.
- А если уже не могут понять...
- Ты о ком, о народе нашем?
- А разве мы с вами, Александр Иванович, не народ?
- Тоже, значит, пофилософствовать любишь? Ладно, пока перевариваешь, еще вот это почитай, - и учитель протянул Сидорину маленький листок бумаги. - В одном архиве сыскал. Эти люди потом в наших краях добрую память о себе оставили.
- "Милостивый Государь Александр Александрович! Согласно с желанием Вашим, я, на брак мой с Вами изъявляю свое полное согласие, и с искренним моим уважением к Вам, остаюсь преданной Вам, Елена Сеславина..." Да, красиво. Александр Иванович, что с вами?
По впалым старческим щекам учителя текли слезы. Обильные, как у ребенка, и горькие, словно полынь.
- Вот ведь как, Васильич, жили... А моя Настена... я же в ней души... не чаял... холил. Сказал ей: за этого обормота не пойдешь, а ослушаешься прокляну. Нельзя же... без благословения. А она... ушла. Он-то ее потом с ребенком бросил. Я же говорил ей, но кто сейчас родителей слушает...
- Понимаю.
- У вас там живет, в областном центре. Мается, но не возвращается. Гордая, - и он замолчал, опустив голову. Тихо подошла хозяйка. Долго еще они сидели на крылечке. Над уходящим на покой человеческим миром зажглись звезды. Такие прекрасные и такие равнодушные к маленьким людям и их бедам.
Глава десятая
Странные люди.
Чудаки... Сидорину не нравилось это слово и он предпочитал другое странные. Асинкрит не вносил в него язвительный или осуждающий оттенок. Отнюдь. И даже совсем наоборот. С некоторых пор и себя он числил странным странником. Странник какое глубокое слово! С одной стороны сторонний, чужой, проходящий мимо. Прошел и нет его. А потому странник. С другой это человек, который видит много стран, сторон. Но есть и третья сторона: странник странный. Ему бы дома сидеть, а он ходит, бродит. Господи, как славно перекатываются слова, словно камешки в горной речке. Сказал: "бродит", и вот уже бродяга. И вновь зеркальное в своей глубине слово. И говорящее об отношении к путешествующему. Одни давали воды, просили молиться, другие... Как там было у Рубцова: "Бродяга, а может быть, вор".
И чем дольше думал Сидорин, тем большим счастливчиком себя чувствовал. В самом деле, куда ни посмотри, за все хочется сказать: "спасибо". Только кому? Себе? Судьбе? Богу? Но какому Богу? Недавно к нему приходили иеговисты. Асинкрит пустил их, а потом не знал, как от них отделаться. Они все говорили ему о малой горстке тех, кто спасется. "А остальные?" - спрашивали их Сидорин. "Погибнут" - уверенно, без тени сомнения, отвечала ему молодая девушка. И добавила: "У вас еще есть время, решайте". "Если я пойду к вам спасусь?" "Обязательно" - и вновь ни тени сомнения. Грозный, беспощадный Иегова... А Сидорину почему-то ближе был тот Христос, которого он увидел в одном провинциальном музее. Вырезанная из дерева скульптура изображала Иисуса за несколько часов до казни. Наивно, по-дилетантски, но как гениально изобразил неизвестный крестьянский мастер всю трагичность момента. Христос сидел, прислонив одну руку к щеке. В первый раз Асинкрит ничего не понял, но потом, когда прочитал те страшные строки, ему все стало ясно: "Тогда плевали Ему в лицо и заушали Его, другие же ударяли Его по ланитам. И говорили: прореки нам, Христос, кто ударил Тебя?" Этот Христос страдающий, скорбный был ближе. Но разве Бог может быть таким?
Так какая она, жизнь? В Упертовске тихо и мирно живут родители, значит, есть в мире одни уголок, где тебя ждут, и куда ты можешь в любой момент вернуться. Эта мысль давала Асинкриту силы долгими зимними вечерами, когда он, приезжая с очередной командировки, оказывался в одинокой и пустой квартире, где не было даже телевизора. А еще был дядя с его отеческой заботой и постоянными звонками. В двадцати минутах ходьбы жили Глазуновы, его друзья. И так легко убедить себя в том, что так и должно быть. Однако где-то в этом же городе маялась бесприютная, но гордая Настена. Пойти бы, найти ее, сказать... А что он скажет? Возвращайся к отцу, он тебя любит? Нет, не то, надо по-другому, но как? Кто подскажет? Пушкин?