Страница 43 из 84
- Я понял тебя, Вадим.
- Нет, не понял. Я просто прошу объяснить: зачем тебе все это нужно?
Глава двадцать третья
Белый родник.
Вадим Петрович замолчал. Молчал и Сидорин, уставившись в пол, будто желая что-то найти на нем. Затем тихо произнес:
- Все возвращается на круги своя.
- Что ты имеешь в виду?
- Не что, а кого. Себя. Асинкрит поднял голову и с улыбкой посмотрел на Глазунова.
- Прости меня, Вадим. Ты прав, на сто процентов прав...
- Асик, то есть Асинкрит, я же просто...
- Зови меня, как тебе удобно. Сидорин поднял руку, показывая жестом, что просит Вадима не говорить. Я попытаюсь все объяснить, не сбивай меня, пожалуйста. Только теперь до конца осознал, как прав был Тютчев: "мысль изреченная есть ложь"...
- Слушай, старик, почему ты все усложняешь?
- Усложняю? Знаешь, когда я стал потихоньку входить в реальность, когда новые привязанности появились, увлечения, мне, грешным делом, жизнь медом стала казаться. Куда не поеду везде рады, привечают, по душам со мной беседуют. И уже мысль, точнее, мыслишка появилась: может, и не надо ничего вспоминать, что раньше было?
- Почему? удивился Глазунов.
- А вдруг я эти три года наемным убийцей был? Людей убивал?
- Не говори ерунду. Ни за что в это не поверю!
- Правильно, ты мой друг. Но здесь как с верой в загробную жизнь: и те, кто верят в нее, и те, кто нет, одинаково правы спор разрешить некому, оттуда еще никто не возвращался. Так что если кто-то скажет мне: ты два года назад душегубом был, - мне ему нечем будет возразить. Я просто не помню. И думаю: ведь это же шанс, Сидорин. Один из тысячи, нет, из миллиона жизнь с чистого листа начать. А тут, будто в подтверждение моих желаний, из дома посылочка пришла. Старики перед Пасхой в доме убирались, кое-какие мои бумаги нашли. Решили прислать вдруг, да поможет? И был в посылке вот этот листочек...
Асинкрит достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги.
- С тех пор с собой ношу. Возьми, почитай.
- Что это?
- Читай, можно вслух.
Глазунов стал читать: "Кодекс АВС или искусство жить в Упертовске. Первое. Не желай и не делай другому то, что себе не желаешь. Второе. Молчаливая сдержанность первый признак мудрости. Действовать только скрытно неожиданно в этом залог успеха..."
Вадим уставился на Сидорина:
- Асинкрит, что это?
- Ты же прочитал: кодекс АВС. Неужели не расшифровал? Асинкрит Васильевич Сидорин. Остроумно получилось, ведь одновременно это...
- Первые буквы латинского алфавита.
- Верно. По алфавиту мы грамоте разумеем...Выходит это моя грамота; чей почерк догадаться не трудно.
- Твой.
- Совершенно верно. Забавный кодекс. С одной стороны, вроде и дельно все, с другой, что-то есть в этом лисье, хитрое. Посмотри, к примеру, пункт номер одиннадцать.
- Одиннадцать. Вот он: "Помни, грубость вредит всему, даже справедливому и разумному".
- Чудесная мысль, согласен?
- Очень даже согласен. Бывало и чувствую, что правда за мной, что дельную вещь говорю, а меня не слышат. Заведешься и...
- Вадим, не отвлекайся, читай этот пункт дальше.
- Читаю дальше: "Ведь суть дела полдела, не менее важно, как это дело сделано. Антипод грубости любезность. Она все скрашивает подзлащает "нет", подслащает истину, подрумянивает старость. Любезность и приветливость, подобно шулерам, играют наверняка".
- И как тебе это?
- Да...
- Согласись, сильно сказано: "Любезность и приветливость, подобно шулерам играют наверняка".
- Здорово! Сам сочинил?
- Куда мне! Я коллекционировал чужую мудрость и, думаю, делал это не без удовольствия. Как говорится, из разных источников по глотку. Дальше читать не стоит все в том же стиле.
- Асинкрит...
- Вот, наконец-то, из твоих уст готов вырваться главный вопрос. Давай, не стесняйся.
- Если так просишь... Когда мы жили вместе, учились, этот кодекс... Одним словом, ты жил по нему?
- Думаю, что да. Был ли я сплошь лицемерие и фарисейство, или как зебра в полоску, не знаю. А ты что думаешь?
- Ты всегда был книжным червем, Сидорин. Мы, бывало, анатомию зубрим, а ты Платона читаешь. Наверняка, написал этот кодекс в свои юные упертовские годы и забыл. И сейчас порви и забудь.
Сидорин посмотрел на своего друга так, будто увидел его впервые.
- А если ты ошибаешься?
Вадим пожал плечами:
- А как сейчас об этом узнаешь? Вот Галинка моя верит в загробную жизнь, я не верю. Кто из нас прав?
Асинкрит вздохнул:
- В этом кодексе самый страшный пункт первый. Прочти его вслух, пожалуйста.
- Как скажешь. "Не желай и не делай другому то, что себе не желаешь". А по-моему, нормально. Разве это не из Библии.
- Это из Толмуда, мой друг. Жил такой еврейский мудрец Гиллиль. Ему еще одну фразу приписывают: "Когда не я для себя, то кто для меня? А если уж я для себя что же я? И если не теперь когда же?"
- Уж больно заумно.
- Это из "Пиркэ Аббата" - "Поучение отцов".
- Дался тебе этот Гиллиль. Насколько я помню, и Христос говорил подобное. Разве не так?
- Не совсем. Переварить то, что Он проповедовал древние евреи так до конца и не смогли. Христос сначала подготавливал их: "Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними; ибо в этом закон и пророки".
- То есть, Он выполняет то, о чем когда-то вещали мудрецы Израиля?
- Да, они же ждали Мессию. И Христос вначале говорит языком их пророков, и Его понимают. Но затем разворачивается драма. Для того же Гиллиля его формула волшебный ключ, к успеху, преуспеванию. Отмычка к любому замку. И что евреи ждали от Мессии?
- Создать на земле царство Израиля.
- А что говорил этот Галилеянин? О Царстве Божием, которое внутри нас есть. Разве такое можно переварить? Или, вот...
Сидорин закрыл глаза и стал говорить будто читая невидимую книгу:
- "А фарисеи, услышавши, что Он привел садуккеев в молчание, собрались вместе. И один из них, законник, искушая Его спросил, говоря: "Учитель! Какая наибольшая заповедь в законе?" Иисус сказал ему: "возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим". Сия есть первая и наибольшая заповедь; Вторая же подобная ей: "возлюби ближнего твоего, как самого себя".
Сидорин открыл глаз и добавил с горькой усмешкой:
- Как сейчас принято говорить почувствуйте разницу. С одной стороны ветхозаветное "не желай и не делай", а с другой, совершенно новое "возлюби".
- По-моему, ты придаешь всему этому слишком большое значение.
- А мне кажется, что я постепенно подхожу к главной загадке своей жизни.
- То есть?
- Если моя догадка верна, то кодекс АВС это моя отмычка ко всем замкам, это ветхозаветная мудрость позволявшая мне открывать чужие души.
- Не хочешь же ты сказать...
- Хочу, Вадим, хочу. Если я делал доброе дело, то только выгоды своей ради. Если утешал кого...
- Слушай, прекрати на себя наговаривать! Тоже мне, Гильмель нашелся.
- Гиллель.
- Тем более. Я же не зря в психиатрию пошел, значит, склонность была, а может быть, и дар. Думаешь, не раскусил бы тебя, будь ты лицемером, или этим... фарисеем?
- А нас, фарисеев, так просто не раскусишь, улыбнувшись сказал Сидорин, но затем опять посерьезнел:
- Спасибо, что не веришь, Вадим. Если мы видим в человеке только хорошее, значит, любим его. Но мне-то полагается быть беспристрастным.
- В том-то и дело, что ты пристрастен. Нельзя заниматься самокопанием. Если веришь в Бога, считай, что Он продлил твою жизнь. А я вот думаю, что Сидорин просто везунчик. Вот и живи, наслаждайся бытием, дорожи каждым мгновением жизни, а не размышляй почему тебе так повезло.
- А если мне повезло, как ты говоришь, именно для того, чтобы я понял...
- Ну вот, мочи мочало, начинай сначала!
- Хорошо, не буду.
- А тут ты врешь, брат. Будешь копаться, обязательно будешь! Хочешь скажу, в чем твоя беда?
- Скажешь, как психолог?
- Как друг. Твоя беда и до аварии, и после это работающие на полную катушку мозги, и отдыхающее сердце. А может тебя они, - Глазунов выразительно показал пальцем наверх, - памяти лишили для того, чтобы и сердце поработало? Помню, год назад мы с девчонками в лесу под Кувшиновым отдыхали. Набрели на родник. Странный такой родник издалека белый весь, а подойдешь поближе и глазам не поверишь: плавают в родничке листья, хочешь их взять, а не получается.