Страница 53 из 84
Молчание на противоположном конце телефонного провода.
- Что, не ожидали?
- Не ожидал. Жаль, очень жаль, Елизавета Михайловна. Валерия Иванова тоже была недурна собой, но вы... Эх, почему вы с вашим Буратиной так много знаете? Приговор подписан, Мальвина. Совсем скоро красивая девочка с синими глазами узнает, кто и кем вертит.
- Правильно ли я поняла, приговор подписал Дуремар? Не слишком ли мы переиначиваем сказку?
- Не слишком. Но классику следует уважать. Готовьтесь, совсем скоро на авансцене появится лиса Алиса и кот Базилио.
- И Карабас Барабас будет доволен?
- На том стоим. Доволен и счастлив, как ребенок, который получает подарок.
- Домик Ивановых в Ретюни был первым подарочком?
- Что вы, Елизавета Михайловна! Наш мальчик любит подарки и давно их получает. Будет ему скоро еще один. Не спрашивайте какой пока это секрет. Удачи, тебе, Мальвина, - и трубку положили.
Наверное, в Лизе Толстиковой много осталось от маленькой девочки из Великого Устюга, которая, забираясь под одеяло, верила, что находится в безопасности и никакие кикиморы, которыми пугала ее двоюродная сестра Вера, ей не страшны. Лиза отложила подушку в сторону и пошла закрывать входную дверь. Дверь была уже закрыта, но молодая женщина сделала еще один оборот ключа. Когда Лиза легла в постель, она закрылась с головой одеялом, и пока не пришел сон, повторяла, словно молитву: "Сидорин, миленький, приезжай скорей, я боюсь".
Глава тридцатая
Что у нас за душой?
Ночной поезд с каждой минутой приближал Сидорина к родным местам. Большинство людей в вагоне уже видели сны, Асинкрит же все продолжал ворочаться на своей верхней полке. И виной тому даже были не три разновозрастных мужика, решивших скооперироваться и допивавшие не то вторую, не то третью бутылку водки. С каждой минутой их разговор становился все громче и громче. Сидорин вспоминал свою встречу со старым священником. Недавняя радость от общения с отцом Николаем сменилась какой-то раздражительностью.
Да, старик был из породы странных. Но те, другие странные, с которыми успел познакомиться Сидорин, кто они были? Прекрасными людьми, умудрявшимися "плыть против течения", и в то же время сохранившими уважение окружавшего их общества. Вышедший на покой отец Николай мог бы спокойно пожинать на старости лет плоды своих прежних трудов. А стоило бы ему два-три раза продемонстрировать, словно фокуснику в цирке, свои чудеса, и молва, подобно скорости света побежала бы по стране. И вот он жил бы в своем старом, как и он сам, домике, в окружении верных почитателей, принимал бы посетителей. Но пока земляки священника колесили по России в поисках "настоящего старца", рядом с ними ходил, окруженный стаей бродячих собак, которых отец Николай подкармливал, человек, который... Который... Сидорин снова вздохнул. Легко читать о юродивых в книгах. Трудно принять от живого юродивого истину. Легко сказать: отбрось логику, легко ко всем обращаться: "добрая душа". Нет, наверное, не легко. Вот к тому важному мужику, уже час разглагольствовающему перед молодыми собутыльниками, он, Асинкрит, при всем желании так обращаться не может. Более того, очень хочется, посмотрев ему в глаза, сказать: "Твою мать, час ночи! Вы дадите людям спать?" Наверное, то же самое, хотели бы сказать и другие люди в соседних купе, но они, как и Сидорин молчали.
Но не тяжелей ли каждый день чувствовать на себе косые или насмешливые взгляды "спятил дед" - и относиться к людям так добросердечно и по-детски доверчиво? Не проще ли быть хорошим гражданином, мужем, отцом и, может быть, даже ходить и ставить свечки в церковь, а потом с чувством полного превосходства бросить вслед старику, отчего-то любящего ходить меж кладбищенских оград: "Рясы постыдись, дедушка. Неужели всю совесть пропил? И Бога, наверное, не боишься?" Лиза рассказывала, что многие окрестные жители думали, будто отец Николай ходит от могилы к могиле исключительно для того, чтобы найти и выпить водку, которую оставляли люди, поминавшие родственников. Впрочем, их, осуждающих можно понять. Как относиться к священнику, пусть даже бывшему, который не без удовольствия готов почитать неведомо чьи стишки:
Бывало встанешь утречком,
Поклонишься Творцу,
И снова тянет к рюмочке,
И снова к огурцу.
Зачем отец Николай провоцировал их, сытых и довольных? Может, словно Диоген, искал с фонарем среди белого дня Человека? Способного не судить, способного прощать и любить?
- Простите, - Сидорин, не выдержав, обратился к пирующим, - вы не могли бы... чуть потише общаться? Ночь все-таки.
- Молодой человек, - с готовностью откликнулся тот самый, старший из компании, - мы живем пусть и в дурной, но хотя бы свободной стране. Вы хотите спать спите на здоровье. А вот нам хочется общаться, что мы и делаем. Спокойной ночи!
Его попутчики рассмеялись. Сидорина не поддержал никто, разве что какой-то ветеран с верхней боковушки произнес негромко: "Совсем стыд потеряли". Но мужчина услышал эти слова и прореагировал так же мгновенно:
- А вам, дедуля, надо дома сидеть, а не по поездам кататься.
И... нет, только не это Сидорину показалось, что он видит не пирующих за столом, уставленным бутылками и снедью, а трех скунсов с поднятыми хвостами, сидящих на лужайке. Он мотнул головой. Слава Богу, видение исчезло. Перед ним вновь были люди-человеки, пьяные и удивительно довольные собой.
- Все хорошо, - продолжил прерванный Сидориным разговор молодой парень с гладко прилизанными редеющими волосами, - но иной раз возникает ощущение, что ты рано родился на свет. Или не в той стране. У вас есть такое ощущение, Дим Димыч?
Дим Димычем оказался тот, кто разговаривал с Асинкритом. Он быстро, без размышлений, откликнулся:
- Саня, солнышко, если б ты знал! Ты мне на мозоль наступил. На больную. Чувствую ли то же самое? А как можно чувствовать себя в стране, народ которой придумал пословицу: "Лес рубят, щепки летят"? Представляете люди всего лишь щепки. Сколько мы таких цепок положили по миру? Про свою страну я и не говорю. Ничего не умеем ни пить, ни трудиться. Зависть, Саня, кругом одна зависть. Причем, черная. Проклятая Россия!
- Точно, Дим Димыч, вот у меня...
- И самое главное, - не слыша собеседника, продолжал мужчина, - не хотим исправляться, учиться у умных людей не хотим. Петр Первый, хоть и зверь был, но понимал, что с одними бородами и иконами не проживешь, если за душой ничего нет. А мы умудряемся жить...
Асинкрит больше не мог сдерживаться. Откинул простынь и прыгнул вниз, пристроившись как раз рядом с Саней, напротив Дим Димыча и еще одного молодого человека, задумчиво поглощавшего пищу.
- Извините, не мог больше лежать, - прервал Сидорин мужчину, глядя на него. Уж больно интересный разговор, а такой самокритики как у вас, Дмитрий Дмитриевич, давно не доводилось слышать.
- Самокритики?
- Ну да, человеку за пятьдесят, а он всему вагону признается, что за душой у него ничего нет. Похвально.
На верхней полке хихикнул ветеран, в соседнем купе кто-то явно придвинулся поближе, желая получше услышать все происходившее рядом.
- Вы не поняли, молодой человек. Я говорил не о себе.
- Разве? Но ведь это же вы сказали мы? Мы не умеем пить, мы не умеем трудиться, мы не хотим учиться, исправляться и, наконец, извините, если не точно цитирую, умудряемся жить, ничего не имея за душой. Я-то думал, что когда говорят "мы" - себя относят к их числу...
- Это метафора, понимаете... как вас...
- Асинкрит Васильевич.
- Как?
- Асинкрит Васильевич, спокойно повторил Сидорин.
Дим Димыч засмеялся:
- И даже имя "с бородой"... Вы, как я понял, не согласны со мной? бросил он, с вызовом глядя на Асинкрита.
- В том, что лично у вас нет ничего за душой? невозмутимо переспросил Сидорин.
- Не у меня, у нашего народа, - Дим Димыч начал закипать.
- Ах, у народа, а у вас есть что за душой?
- У Дим Димыча и у меня много чего за душой, - вступился за друга Саня. Смех раздался уже с нескольких мест.
- Хорошо, - похоже Дим Димыч взял себя в руки, - давайте поспорим. Таких как вы, молодой человек, я щелкаю, как орешки. Не будем ходить вокруг да около. Вижу, вы о народе несколько иного мнения, нежели я или Александр.
- Иного, - согласился Сидорин.
- Что ж, ваше право, молодой человек. Но не будете же вы отрицать, что есть у нас такая поговорка или пословица "лес рубят, щепки летят".
- Ну?