Страница 59 из 84
- Нет.
- Алексей искал те строки, которые... Господи, как трудно просто сказать о главном! Вы, наверное, про мантру у индусов слышали? Вот и Старосельский искал... нет, не мантру, а те слова, которые, если их постоянно произносить, сделают мир другим. И, в конце концов, нашел. По крайней мере, он так считал.
Женщина замолчала и пристально посмотрела в лицо своему гостю. Вот уже час она говорила ему о том, что верно хранила в своем сердце, словно великую тайну. Леша любил говорить, что люди так затаскали слова, что правдивыми остались только глаза, а не уста. Любовь Евгеньевна смотрела в голубые глаза незнакомца, даже имен которого она не знала. На кухне сидел и что-то бормотал, играя с котом, Костя, за окном загорелся единственный фонарь на их маленькой улочке. Если в этих глазах будет... нет... она тогда не переживет своего предательства по отношению к Лешеньке. Но, кажется, ни насмешки, ни скуки в этих глазах не видно. Только какая-то нездешняя печаль. Так бывает, когда твое сердце находится где-то далеко-далеко от тебя...
Похоже, незнакомец догадался о буре, бушевавшей в сердце своей женщины и решил помочь ей, спросив:
- А что в них особенного, Любовь Евгеньевна? Читать их, между прочим непросто: первый слог требует усилия.
- Правильно! Вы видели, как бьют в очень большие колокола? Сначала тишина, безмолвие, хотя мы знаем, что било пришло в движение и вот-вот оно встретится с колоколом. И вот встреча. И мы слышим "дон", "дон".
- "Дон" это звон колокола.
- Не только. Разве все вокруг нас можно объяснить? Кстати, самая русская из всех рек тоже так называется Дон.
- А Волга?
- Нет, Дон, - упрямо повторила Любовь Евгеньевна. Но я продолжу. Читаем дальше: дон-ник-ово-е, - нараспев произнесла она. Ник... ника. Победа по-гречески. А мы от греков веру приняли.
- Победа?
- Да. Это только кажется, что всегда побеждает смерть. Побеждает жизнь.
- "Смерть, где твое жало?" - задумчиво произнес Асинкрит.
- Вот, - обрадовалась Любовь Евгеньевна, - Лешенька мне тоже эти слова говорил.
- Хорошо, допустим, так оно и есть: в начале мы имеем нечто необъяснимое. Начало, которое воспроизводится нами скорее интуитивно, бессознательно. Затем победа, а что дальше?
- Ово. Яйцо по латыни. Разве яйцо не символ жизни?
Сидорин даже хлопнул ладонью по столу.
- Верно! Я все понял, Любовь Евгеньевна. Ах, какой же он молодец!
- Правда? Я ведь, если честно, не каждое слово могу объяснить. Что-то забылось, что-то я и тогда не понимала... Но точно знаю, здесь нет ни одного лишнего или случайного слова.
- И все имеет отношение к России...
- Самое прямое.
- А в результате... нет, как же здорово! И в итоге образ. Любовь Евгеньевна, вы когда-нибудь видели море донника в русском поле?
Женщина вдруг устало и счастливо улыбнулась:
- Конечно, видела... Простите, а как вас зовут?
- Асинкритом зовут.
- Конечно видела, Асинкрит. И Леша видел. Теперь вот и вы увидели...
- Теперь? Но я же... А впрочем, вы совершенно правы. Знаете, я много хожу пешком по России. Иной раз поднимешься на гору или холм какой-нибудь, посмотришь с него вокруг и захолонет сердце от восторга и радости. И хочется все это травы, тропинки, рощи, ветерок, который колышет желто-белое море донника поместить сюда, - и Сидорин показал себе на грудь. А потом зарядит дождь, пойдет снег, и ты спешишь под кров, забывая за разговорами и делами, чаще всего пустыми, о том, что у тебя здесь, - и он вновь показал на свое сердце, - хранится.
- А Леша об этом никогда не забывал.
- Поэтому и увидел то, что другие не видели...
- Только никому это не было нужно, - женщина тихонько заплакала. Так тихо, что если бы не маленькая слезинка, покатившаяся по ее щеке, Асинкрит ничего не заметил бы.
Сидорин встал и обнял ее.
- А вот тут вы не правы, дорогая Любовь Евгеньевна. Нам с вами это нужно, разве не так?
- И мне тоже, - донесся го из кухни голос Костика.
- Асинкрит, - сквозь слезы улыбнулась Любовь Евгеньевна, - нас ведь всего лишь трое.
- Нас уже трое. Прекрасное число, не находите?
- Нахожу. Нахожу, что вы утешаете меня. Леша... он был очень светлый и добрый. Никому слова плохого не сказал. Любил на кладбище ходить, к сыночку. Сядет на скамеечку и... Там его и убили.
- Убили?
- А я думала, вы все знаете. На Пасху. У нас народ привык в этот день на кладбище ходить. Выпивают, закусывают, покойникам вроде что-то оставляют. Наш батюшка ругается за это, язычниками их называет, а они все равно ходят... Ну вот, а после бродяги всякие по могилам рыскают.
- За что ж они его?
- А кто же знает? Избили так, что только по одежде потом и узнали... А еще лежал он рядом с могилкой сына. Говорят, лежал будто ребенок свернулся калачиком, а одна рука на могилке...
- Не плачь, теть Люб, - вновь подал голос Константин.
- Простите, не буду.
Сидорин вдруг резко встал.
- Все-таки решили ехать? спросила Любовь Евгеньевна, - а то переночуйте, а утром без проблем уедете в Москву.
- Я бы с радостью, но отчего-то сердце не на месте. Интересно, а где моя сумка?
- Вы, наверное, ее в прихожей оставили. Костик, принеси, пожалуйста.
Когда Костик выполнил просьбу женщины, Асинкрит достал из сумки небольшую книжечку в мягком переплете
- Хочу на прощание подарить вот эту книгу. Недавно побывал в Старице
- Что-то слышала.
- Обязательно побывайте чудный городок. Много старины, Волга.
- Я Волгу в Кинешме видела. Тоже красивый город.
- Верно, и люди там хорошие живут. Так вот, в Старице зашел я в книжный магазин. Смотрю лежит сборник местных поэтов. "Первоцвет" называется. Они ведь разными бывают, местные поэты. Не знаешь, на что набредешь то ли на золотой рудник, а то ли, как вы говорите, на любовь-морковь. Попросил я посмотреть книжечку. Открываю как люблю наугад...
- И что?
- Видите, приобрел.
- А теперь спешите подарить ее мне?
- Во-первых, расстаюсь с болью, а во-вторых, дарю при одном условии: если вы сейчас раскроете ее на той же странице, что и я: Что вы так смотрите на меня? Берите, и открывайте смелее.
- Вы издеваетесь?
- Отнюдь. Я не сомневаюсь, что вы откроете книгу там, где надо.
- Кому, простите, надо?
- Мне. Вам. Константину.
- Открыла. Читать?
- Читайте.
- Зоя Кузнецова. Это, наверное, ее портрет. Знаете, Асинкрит, не хочу ее обидеть, но внешность... не очень поэтическая.
- Плохо, Любовь Евгеньевна. Забыли вы уроки Алексея. Видеть то, что видят все не мудрено.
- Но вы не сказали, я открыла ту самую страницу?
- Ту самую, Любовь Евгеньевна.
- И вы не разыгрываете меня?
- Под фотографией стихи. Прочитайте их вслух, пожалуйста.
- Я вообще-то...
- Неправда. Вы чудесно читаете.
- А откуда... Впрочем, хорошо, если гость просит.
- Вот именно.
И откашлявшись, Любовь Евгеньевна стала читать. И чем дальше она читала, тем глуше становился ее голос. Константин, закрыв глаза слушал "тетю Любу", а Сидорин почти с нежностью глядел на эту невысокую женщину. Так глядят на очень дорогих людей, с которыми, однажды соединив нас, судьба разлучает навсегда.
Наш маленький город. Глухая окраина.
Привычная слякоть и лужи.
По улицам Ангел бродил неприкаянно
И людям заглядывал в души.
А мимо все шли горожане уставшие
Под грузом обычной заботы
И белые крылья небрежно топтавшие,
И вслед бормотавшие что-то...
И шел он меж нами, светло и отчаянно
Дрожала в ладонях лампада...
А снег вдруг просыпался с неба нечаянно,
И падал, и падал, и падал.
В комнате воцарилось молчание. Его нарушил Сидорин.
- Ладно, мне пора. Счастлив был познакомиться с вами, Любовь Евгеньевна.
- А со мной? спросил Корин.
- И с тобой, Константин.
- Асинкрит, - тихо сказала женщина, - спасибо... за подарок. И, если можно, скажите: это правда, что страница та же самая?
- Правда, - улыбнулся одними глазами Сидорин.
Когда дверь за ним захлопнулась, Любовь Евгеньевна спросила своего друга:
- Костик, как ты думаешь, откуда этот человек...
- Узнал про стихи дяди Леши?
- Да.
- А ты не поняла? спокойно ответил Константин, - он сам ему об этом и рассказал.
- Не понимаю.
- А чего тут понимать? Тот, который с белыми крыльями, и рассказал. Я вот тоже много чего слышал, только помалкиваю об этом.
- Слышал? - Любовь Евгеньевна смотрела на Константина, будто впервые его видела.
- Ну да. Это же просто. Здесь главное, когда он к тебе близко подойдет, на крылья ему не наступить.