Страница 80 из 84
- Эй, люди, кто-нибудь, на помощь! растерянный Сидорин успел перехватить падающего Исаева.
Его никто не слышал. Тогда он стащил с себя халат и полушубок, стараясь не причинить боль, осторожно положил на него Исаева и потащил того по снегу.
- Что... вы делаете? Оставьте, это бесполезно...
- Неправда ваша. Лучше молчите, вам нужны силы.
- Как вы... думаете... это Львовский?
- Потом, все потом, Павел Валерьевич. Вон там, на пригорке... вижу. Эй, люди! Помогите! Они от выстрелов оглохли что ли? пыхтел Сидорин.
- Асинкрит... вы, когда в передрягу попадаете, что делаете? у Исаева еще хватало сил помогать Сидорину, отталкиваясь от земли ногами.
- В смысле, если мне плохо?
- Да.
- Если просто плохо, вспоминаю тех, кому было хуже, чем мне. Например, при голоде тех, кто блокаду в Ленинграде пережил. Когда очень плохо читаю стихи, которые, как говорится по случаю. Но вот сейчас просто думаю о тех, кого очень люблю. Представляю, как они ждут меня, как встретят, когда я...
- А я вот никого, кроме себя не любил. Хочу... хочу зарок дать... Нет, это называется обет. Если... если буду жить к черту... неприкосновенность... и депутатство... к черту.
- Куда ж вы денетесь будете жить, а вот рогатого с копытами не стоит поминать.
- Тогда я стихи... по случаю.
- Очень плохо, Павел?
- Вам тоже несладко.
- К тому же вижу, - остановился отдышаться Сидорин, - кто-то бежит сюда. Вот мне и помощь.
А Исаев вдруг стал читать стихи, если можно назвать чтением прерывистое, с большими паузами бормотание.
Разнежась, радоваться маю,
Когда растаяла зима...
О, Господи, не понимаю,
Как все мы, не сойдя с ума,
Встаем-ложимся, щеки бреем,
Гуляем или пьем едим,
О прошлом-будущем жалеем,
А душу все не продадим.
Вот эту вянущую душку
За гривенник, копейку, грош.
Дороговато? За полушку.
Бери бесплатно! Не берешь?
- Вы, вы видите ее? вдруг оборвав стихотворение не последнем слове, спросил Исаев.
- Кого? удивился Асинкрит, оглядываясь по сторонам.
- Женщина... высокая, в белом. Она, наверное, врач. Она поможет.
Сидорин вздрогнул, все поняв. Собрался сказать: "Пожалуйста, только не окликайте ее". И не успел. Его опередил Исаев:
- Она проходит... Почему вы проходите? Помогите мне...
Это были последние в жизни слова Павла Валерьевича. Он попытался набрать воздуха, приподнялся и затих.
Сидорин медленно опустился на колени, ощущая трепет перед моментом, когда душа покидает человека. И какой же контраст насмешливый незнакомый голос над ухом:
- Какого прекрасного человека вы замочили, Асинкрит Васильевич.
- Вы?!
- Да, Григорий Александрович Львовский собственной персоной, прошу любить и жаловать. Я же говорил вашей пассии, Асинкрит Васильевич, что последнее слово всегда будет за мной.
- Ублюдок!
- А за ублюдка, Буратино, ответишь. Впрочем, за все остальное тоже. И, поверь мне, очень скоро. У меня ведь еще более интересная концовка нарисована. Или написана? Неважно, времени мало, не до словесных изысков. Мне вот пришлось ружья ваши тащить. Три ружья, да еще бегом по снегу это я вам скажу...
- Зачем?
- Не догадываешься?
- Догадываюсь. Наверное, в концовке своей пьески Дуремар и место для своего монолога оставил?
- Умница! Но как вы там славно поцапались на номере! Ведь разве можно придумать лучше?
- И все равно, Дуремар, ничегошеньки ты не понял.
- Неужели? И что же я не понял, убивец депутатов?
- Подумай, если успеешь?
- Чудесно! Ему осталось жизни с гулькин нос, а он вякает.
- Это ты решил сколько мне осталось? Я же говорю, что ничего ты не понял, Дуремар.
- Не называй меня так...
- Хорошо, не буду. Озабоченный у телефона лучше? так тебя Лиза называла.
- Ах ты... и Львовский схватился за ружье.
- Не запутался из какого стрелять, скунс?
Все это Сидорин произносил с холодной презрительной улыбкой, словно специально провоцируя Львовского на решительные действия. Но тот растерялся. Может, он ожидал, что Асинкрит будет вести себя по-другому? Но кто теперь узнает об этом? Из-за кустов ирги серой молнией бросилась на спину Григорию Александровичу Алиса. Право слово, это трудно описать, поскольку, произошло все в одну секунду: вот Львовский поднимает ружье, вот с глухим рыком невесть откуда взявшаяся волчица прыгает ему на спину. Сидорин не слышал ни хруста костей, ни зубного скрежета, только голова убийцы родителей Лизоньки и Исаева как-то неестественно дернулась на бок.
Асинкрит удивленно посмотрел на волчицу.
- Ну, ты даешь, Алиса. Вернулась? Теперь тебе отсюда трудно будет выбраться. Впрочем, где наша не пропадала?
Потом посмотрел на бездыханное тело Львовского.
- Все, Григорий Александрович, занавес! Спектакль закончился. Обошлись без прощального монолога.
Сзади кто-то громко кашлянул. Алиса бросилась к подошедшему человеку в ноги, радостно, словно собака, виляя хвостом.
Это был Петрович.
Мужчины молча обнялись, а затем долго-долго смотрели друг на друга. Не забыл меня, Петрович?
- Кто бы спрашивал! Я-то ничего не забыл.
- Извини, но так вот случилось. Потерпи, скоро обо всем расскажу.
Затем Сидорин подошел к телу Исаева.
- Бедняга.
- Я все видел, - откликнулся Федулаев.
- А помешать не мог?
- Нет. Потом стал вот за этим следить...
- Алиса... Кто бы мог подумать?
- Я сам не ожидал. Надо же, не забыла она тебя.
- Поверишь, Петрович, - Сидорин вдруг грустно улыбнулся, - вот этот человек, Исаев, мне перед смертью стихи читал.
- Пушкина?
- Нет, Георгия Иванова.
- Тоже хороший поэт? Ты мне его не читал.
- Хочешь, сейчас прочту.
Старик кивнул с тех пор, как они расстались с Асинкритом, никто не читал ему стихов.
...От этой картины веяло каким-то сюром. Два бездыханных тела на снегу, волчица, переводящая преданные глаза с одного говорящего на другого. Потом молодой стал читать стихи, а пожилой внимательно слушал его. Нет, они не были циниками. Просто тот, кого звали Петрович, слишком много повидал в жизни, чтобы удивляться чему-нибудь, а молодой знал, что две души сейчас предстают перед другим Судией, справедливым и беспристрастным, милосердным и суровым, каким бывает любящий отец. И нет ничего зазорного в том, чтобы проводить их стихами.
Александр Сергеевич, я о вас скучаю.
С вами посидеть бы, с вами выпить чаю.
Вы бы говорили, я б, развесив уши,
Слушал бы да слушал.
Вы мне все роднее, вы мне все дороже
Александр Сергеевич, вам пришлось ведь тоже
Захлебнуться горем, злиться, презирать,
Вам пришлось ведь тоже трудно умирать...
***
- Теперь я понимаю, Асинкрит, почему ты мне вчера про Пушкина стихи читал, - сказал Петрович. В зимнем домике остались всего три человека они с Сидориным, да Большаков, который сшибал стресс чудовищной долей алкоголя. Разъехались гости, уехали сотрудники милиции, взявшие показания у свидетелей, главным из которых был Федулаев. Его изрядно помучили вопросами, но картина в общем-то с самого начала выглядела ясной, тем более, что Львовский находился в розыске. А волчица... зверь он и в Африке зверь...
- А я понимаю, почему со мной все это случилось... Надо же, пожалел, что человеком на свет родился.
Сидорин замолчал. Молчал и старик. Где-то в другой комнате пьяно бормотал Кирюха:
- Помните, крепость волка удивительна. Ни медведь, ни лось не отличаются такой жизнеспособностью...
- О чем молчишь, Васильич? спросил наконец Федулаев.
- О многом. О двух Лизах я тебе о них рассказывал, об Исаеве, Львовском. О тебе. О своих снах. Помнишь, почему я от тебя уехал?
- Ты особо не объяснял. Собрался и уехал.
- Сон мне приснился. На огромном поле идет концерт. Я среди слушателей. Какие-то ансамбли, певцы. И мне так хорошо. Слева, справа, спереди незнакомые люди, но они мне все братья и сестры. И мы все поем, вслед за каким-то человеком на сцене.
Донниковое поле,
Донниковая грусть,
Донниковое море,
Донниковая Русь.
А потом вдруг все исчезло. Певцы, сцена, зрители. Мне стало страшно, я не знаю, куда идти. И вдруг слышу, как тонкий детский голосок выводит:
У моей России длинные косички,
У моей России светлые реснички...
Иду на голос, иду, иду и проснулся.
- Сон сбылся?
- Не пойму. По крайней мере, не до конца.
- Опять уедешь? Сон догадывать?
Сидорин засмеялся.
- Нет, просто жить.
- Человеком?
- Слава Богу, да. Но ты, отец, не думай, мы ведь не прощаемся, - будешь еще детей моих уму разуму учить.
- Так я и не отказываюсь. А тебе совет хочу дать.