Страница 114 из 164
Г. Вентцель[116], сравнивая Стефана Византийского с Диогеном Лаэрцием, приходит к выводу, что оба автора используют для биографии философов общий источник, указывающий на какого–то оригинального автора, который лежит в основе также и сочинения Плутарха «О судьбе Александра Великого, или О доблести».
Виламовиц–Меллендорф [117] в замечании Диогена Лаэрция о Потамоне видит добавления, указывая, что Лаэрций использует здесь Гиппобота.
§ 2. XX ВЕК
1. А, Крке. «Одна из прекраснейших и труднейших задач критики текста заключается в том, чтобы гладкое чтение вульгаты (общераспространенного текста) заменить трудными для понимания и иногда испорченными текстами основных старых рукописей, — писал А. Герке в 1902 г.[118] — Именно потому, что исправления гуманистов и прочих ученых писателей часто выглядят поразительно хорошими и верными, они легко представляются остатками старой традиции и обманывают неопытного читателя, который не хочет отказаться от их блестящих вариантов и незнаком с широкой деятельностью, ученостью и остроумием византийских и западных гуманистов». Как должен поступать будущий издатель Лаэрция, показали, по мнению Крке, Кобет, Розе, Ницше, Роде, Дильс, Бонне, Ваксмут и Узенер, которые извлекли на свет три старейшие рукописи Диогена Лаэрция.
Например, в вульгате стих из IV 25 звучит следующим образом:
Прекрасно опочить в лоне (mychoisi) родной земли.
Однако все три рукописи дают здесь не mychoisi, а бессмысленное echthroisi («врагам»). Как возникло это echthroisi? Еще Казобон заметил сходство всего стиха с переданным Стобеем стихом Еврипида «Да буду я скрыт и погребен в холмах (ochthoisi) родной земли». Можно не сомневаться, что стих Еврипида передан у Стобея безукоризненно точно и что первоначально у Диогена Лаэрция стояло именно ochthoisi. «Остатки» этого слова еще можно разглядеть в echthroisi старых рукописей. Напротив, mychoisi представляет собой лишь «очень осмысленную и метрически правильную поправку какого–то интеллигентного читателя, который не мог развязать узел, но разрубил его с достойным уважения остроумием», брке дает в своей статье подробное описание имевшихся изданий и главных рукописей Диогена. В вульгате, говорит он, изменения и исправления часто встречаются именно там, где в рукописях существуют разночтения. Интересно, что в единичных случаях конъектуры вульгаты оказываются верными и подтверждаются вновь находимыми свидетельствами.
В целом статья Герке резко критикует ту работу по подготовке критического издания Диогена Лаэрция, которую вел Э. Мартини и которая, впрочем, так и не была им доведена до конца.
Рассуждения А. Герке еще раз подтверждают те неимоверные трудности, которыми отличается текст Диогена Лаэрция и которые, начиная с первого издания трактата Диогена и кончая изданиями, опирающимися на новейшие филологические методы, открывают широкие возможности для самых разнообразных текстовых изменений, всегда таящих в себе огромную опасность для всякого исследователя Диогена.
2. Э. Шварц. Предыдущие небольшие исследования касались по преимуществу отдельных вопросов. Первую и оставшуюся до сих пор непревзойденной сводку всех негативных оценок трактата Диогена Лаэрция представляет собой работа Э. Шварца, помещенная в «Реальной энциклопедии» Паули–Виссова в 1903 г.[119]
Минуя вопросы об имени Диогена Лаэрция, которых мы уже касались, анализ Э. Шварца можно представить в следующем кратком виде.
Работа Диогена Лаэрция дошла до нас в нескольких, сравнительно мало различающихся средневековых списках. «Жизнеописания» Диогена представляют собой, собственно говоря, лишь груду отрывков, записанных в беспорядке и разошедшихся в рукописях, по–видимому, еще до того, как они были организованы в нечто цельное. Благодаря Узенеру в какой–то порядок приведена X книга (об Эпикуре). Некоторые другие места у Диогена Лаэрция (например, II 87 и сл., с изложением учения киренаиков) до сих пор остается в хаотическом состоянии. Здесь еще очень многое предстоит сделать филологам и историкам философии. Несуразности, перестановки и вставки обнаружит любой читатель Диогена Лаэрция.
Многое, по Э. Шварцу, сделано для выяснения источников Диогена Лаэрция и для анализа отдельных частей трактата. По–видимому, собственно Диогену принадлежит лишь малая часть его. Остальное представляет компилятивный материал. Источником служат Плутарх, некий Миропиан Амастрийский (очень посредственный историк–компилятор), Эпиктет, Памфила, Фаворин, Теопомп, историк философии Диокл Магнесийский и многие другие, часто не называемые Диогеном Лаэрцием авторы.
В случае с письмами и учением Эпикура Диоген Лаэрций, по–видимому, просто в точности переписал имевшийся у него материал, не пропустив ни одной сноски и пометки на полях. Такие факты, как, например, многочисленные повторы при изложении изречений киника Диогена и в других частях сочинения, заставляют предполагать, что Диоген Лаэрций черпал свои сведения из более чем одного источника, причем не отредактировал получившийся у него пестрый текст. В результате появляются многочисленные искажения, например при изложении Аристотеля и Платона. Подобных мест у Диогена Лаэрция можно найти очень много. Иногда доксограф называет своим источником одного автора, а цитирует другого.
Во многих местах, изложив чье–либо учение, Диоген Лаэрций добавляет, что «то же самое говорит» и какой–то другой философ. По–видимому, речь идет о примечаниях, сделанных уже после написания книги при обнаружении новых параллельных материалов.
Поскольку отрывки из разных источников включались в общий текст без всякой переработки и объяснений, первоначальная связь идей утрачивается и ее удается восстановить лишь в случае, когда до нас дошли самые эти источники. Весьма вероятно, что Диоген Лаэрций использовал не только самостоятельных авторов, но и компилятивные сочинения, подобные его собственной книге, которые, безусловно, уже существовали к его времени. «Сопоставление вариантов, гнезда цитат, нагромождение отрывков, — пишет Шварц, — столь же свойственны эллинистической биографии, как и мифографии и па–радоксографии; всем им свойственно также и своеобразное смешение обильной эрудиции и фантастической романистики; и формы всех названных жанров сложились уже в III в. до н. э., в эпоху Зенодота и Кал–лимаха».
Помимо известных жизнеописаний Платона, Аристотеля, Пифагора до нашего времени дошел ряд сведений об античных философах в папирусах Геркуланума, у Ди–одора Сицилийского, в «Строматах» Климента Александрийского, в «Опровержениях» Ипполита Римского, у Псевдо–Галена («Философская история»), у Нумения и Аристокла в передаче Евсевия («Евангельские приуго–товления»), а также у безымянного доксографа, использованного Евсевием. В некоторых случаях эти сообщения совпадают с тем, что мы находим у Диогена Лаэрция. Особенно значительно совпадение со словарем Гесихия, хотя Гесихий, по–видимому, не мог заимствовать свой материал непосредственно у Лаэрция. Полностью проблему подобных совпадений смогло бы решить, как указывает Э. Шварц, лишь критическое издание всего Диогена Лаэрция.
Помимо различных биографических источников, Лаэрций имел, по–видимому, в своем распоряжении собрания изречений. Что касается доксографии, то Дильс показал, что в отношении досократиков Диоген пользуется ценным материалом, восходящим в конечном счете к Феофрасту. «Вступление» в изучение платоновских сочинений Диоген заимствует из какой–то неизвестной работы, которую использует платоник Альбин в своем «Прологе».
Диоген Лаэрций пользуется также «воспоминаниями» об учении Платона из числа тех, каких, по–видимому, существовало множество, а также псевдоаристотелевскими «диайрезисами».[120] Кстати сказать, так называемые учения Аристотеля также, по–видимому, являются у Диогена Лаэрция позднейшей вставкой из какого–то автора, так как они следуют за перечнем работ и изречениями философа и та же тема повторяется после изложения этих учений. Поскольку киники, строго говоря, не имели собственной философии, но лишь разнообразные изречения, Лаэрций ограничивается изложением последних.
Стоики отражены у Лаэрция необычайно полно и богато. При изложении пифагорейского учения Диоген Лаэрций следует Александру («Преемства философов», писатель века Суллы). «Для Диогена Лаэрция характерно, — пишет Шварц, — что он проходит мимо пифагорейства императорского времени и обращается к такой доксографии, которая свободна от всякой мистики чисел и теологической морали. Можно спорить о том, многие ли в III в, н. э. были способны на столь холодное суждение, но бесспорно, что для Диогена было гораздо легче получить представление о тогдашнем новом пифагореизме, чем пользоваться этим документом давно забытого эллинистического синкретизма, так как книги Александра у него самого, наверное, не было».