Страница 141 из 164
Если бытие состоит из этого бесконечного количества солнц, т. е. если нет апофатического Единого, тогда нет и никакого мира. А если станем думать дальше, то тогда окажется немыслимым даже бытие Луны, Земли, Солнца, ибо если в Луне нет своего неделимого Единого, то и Луна распадается на дискретные части, и так—все бытие и весь мир рассыплется в иррациональную пыль неизвестно чего.
Однако не будем входить в изложение нео–платониз–ма по его содержанию. Достаточно и сказанного. Учение о Едином — первый пункт нео–платонизма, как видим, содержит под собой простейшее, элементарнейшее, обыденнейшее убеждение всякого здравомыслящего человека.
с) Тут еще нет самой эстетики, но тут сформулировано то ее основание, без которого она <не> существует для нео–платонизма. А именно, только чрезвычайно четкая и резкая оформленность бытия и заставляет нео–плато–ников учить о Едином. Только для тех философов, для которых бытие есть не что иное, как именно само оно, только для тех и необходимо это учение. Любопытно, что последнее как раз гаснет в те эпохи, когда люди теряют чувство оформленности и пластичности, цельности мира. Когда стали верить в бесконечную вселенную и единство ее понимать не пластически, а только абстрактно–логически (именно в виде т. н. законов природы), то погасло и учение о Едином, об апофатическом Едином. А когда люди хотят, <чтобы> каждая вещь и весь мир были не суммой абстрактно–математических законов и вообще не какой–нибудь теорией, пусть хотя бы даже пластической теорией, а только самими собой, тогда–то и начинает главенствовать учение о Едином, тогда–то и царствует в философии апофатизм.
Итак, «непознаваемое», «трансцедентное», неименуе–мое, сверхсущественное Единое есть в нео–платонизме необходимое условие для того, чтобы бытие познавалось, именовалось, чтобы оно имело сущность, форму, вид, чтобы оно было красотой.
Но прежде чем оставить сферу Единого, посмотрим на него еще с одной стороны. Единое—непознаваемо, неохватно ни для какой человеческой способности. Но если бы оно было чистой и абсолютной трансцедент–ностью, то оно не выполнило бы своих функций оформления всего сущего. Нео–платонизм учит, что человек может и должен его достигать своим сознанием, но только это сознание уже не может быть «реальным», дифференцированным сознанием «нормального» человека. Оно дается в таком состоянии человеческого духа, которое оставляет его в полной нетронутости в смысле расчленения, которое не привносит ровно ничего инобы–тийного (ибо всякое инобытие Единого есть уже неединое, т. е. множественное, т. е. расчлененное). Это познание непознаваемого, этот охват неохватного и нерас–члененного нео–платоники называют экстазом. Можно как угодно относиться к этому состоянию, но нельзя отказать нео–платонической мысли в последовательности: учение об экстазе есть простое логическое следствие из учения о Едином.
Если Единое—везде и во всем, то везде и во всем та или иная степень Единого, т. е. все и всегда воспринимается и понимается при помощи некоей степени экстаза. Красота, как одна из очень близких категорий к Единому, также предполагает особого рода эстетический экстаз.
Теперь перейдем к дальнейшему.
2. Когда нео–платонизм учит о своем Едином, он просто остается на самой обыкновенной, непосредственно–человеческой, абсолютно дотеоретической точке зрения. Но та же самая дотеоретическая точка зрения заставляет его учить и о другом. В самом деле, с чего же мы и начали, как не с рассматривания нашего сада, летней погоды, яблони и резеды в их непосредственно–очевидном содержании? Но раньше мы уходили—ради непосредственности— в бездны непознаваемого, а теперь— ради тех же самых целей—натыкаемся на яркую, бьющую в глаза очевидность, на самую эту разрисованность окружающей нас картины. Без нее–то ведь тоже нет никакой непосредственности! Однако непосредственность— очень хитрая вещь. Нет ничего труднее в философии, как описать самую обыкновенную непосредственность. Попробуем разобраться в этой новой, картинно–разрисован–ной непосредственности.
а) Простая вещь: эта резеда есть ли весь сад? Вы на это, конечно, удивитесь и внимательно посмотрите в мои глаза, все ли в них благополучно. Ну конечно же она не весь сад! Хорошо. А эта яблоня—весь сад или не весь сад! Не весь сад. А вот эта рябина, которая уже начинает краснеть, сад она или не сад? Рябина не сад. Значит, резеда еще не есть сад, яблоня еще не есть сад, и рябина еще не есть сад? Конечно. Но позвольте: где же сам–то сад? «Сад—вот где», — скажете вы, показавши рукой. Но я этого не понимаю. Ведь вы же только что говорили, что это не—сад, это не—сад и то—тоже не сад. Откуда же вдруг взялся сад? Сад, скажете вы, есть соединение всех цветов, яблонь, рябин и всего, что тут есть. Но как же это он вдруг—соединение? Во–первых, он вовсе не соединение. В сад могут совершенно не входить ни цветы, ни яблони, ни рябины. А тогда, скажете вы, тут должны быть какие–нибудь другие растения. Может быть, отвечу я, тут и должны быть другие растения, но когда я говорю о саде, я ровно никаких растений не мыслю. Сад, опять–таки скажу, есть сад и больше ничего. Но если даже сад и есть соединение чего–нибудь, то это значит только, что сад не есть сад. Ведь резеда—не сад? Яблоня—не сад? Кадушка с водой—не сад? Как же это вдруг из ничего образовалось нечто?
Одно из двух: или сад есть простая сумма всех деревьев и цветов, здесь находящихся—тогда сад не есть сад (потому что лес тоже есть некая сумма, оранжерея—тоже некая сумма и т. д.) и самое слово «сад» — бессмысленно, так как оно ничего нового не прибавляет к деревьям и цветам, и достаточно просто говорить о деревьях и цветах и больше ни о чем; или же сад есть действительно сад, — и тогда он чем–то отличается от леса, от оранжереи, отличается от каждого отдельного дерева или цветка, т. е. он не простая сумма деревьев и цветов, а нечто самостоятельное и несводимое. Я думаю, что сад все–таки есть именно сад, а не лес и не оранжерея; и потому в нем есть некоторая форма, которая по–своему объединяет деревья и цветы, не так, как это делает лес или оранжерея.
Но где же находится такой сад, если он не есть ни яблоня, ни груша и ни песок, посыпанный по аллеям? Но теперь уже я покажу вам рукой на окружающее и скажу: а вот где, смотрите! Вы скажете: но ведь ваш сад, который не есть ни яблоня и не резеда, не есть что–нибудь вещественное, — как же вы показываете рукой на то, что вещественно? Не знаю. Я знаю только одно: если яблоня, резеда и пр. вещественны, то сад, состоящий из них, есть форма и вид этой вещественности, а не сама вещественность, и тем не менее сад этот—вот именно тут, я показываю на него рукой и даже могу назвать цену, которую я за него самым вещественным образом заплатил.
Хуже всего для нас, однако, то, что ровно то же самое я буду утверждать и обо всем решительно, что находится в нашем саду. Раньше сад я считал чем–то невещественным, а теперь вот этот самый мак буду считать невещественным. Ведь фиалка–то тоже состоит из ряда частей, которые сами по себе вовсе не есть фиалка. Отдельные листики, отдельные пестики и тычинки вовсе еще не есть сам мак. Сам мак—опять–таки есть только форма и вид некоей вещественности, а не сама вещественность. И так я мог бы идти до бесконечности, находя везде только формы и виды вещественности, все более и более мелкие, а не саму вещественность.
Словом, что же получается? Получается, что вещества никакого вообще не существует. Если сад есть действительно сад, и этим он отличается, напр., от леса или от отдельного цветка, то это значит, что он есть некая форма, вид, смысл, идея, а не вещество, не материя. Сад есть, выражаясь языком нео–платоников, эйдос, т. е.
конкретно–вещественная сущность. Под эйдосом, вообще говоря, они понимают такую нематериальную, невещественную осмысленность, которая тем не менее реально существует и самоочевидно воспринимается. Можно этот термин переводить и как «идея», хотя под «идеей» неоплатоники понимают нечто иное, о чем сейчас не стоит говорить.
Итак, все бытие есть эйдос. Гоняясь за конкретной и непосредственной очевидностью, мы сначала потеряли наш сад из виду окончательно и вместо него нашли какое–то непознаваемое Единое, а теперь, все продолжая гоняться за тем же самым, нашли какой–то чисто идеальный эйдос и потеряли все вещественное.
Да, это все странные вещи; и я согласен, что многих это должно раздражать. Но в истории философии находится вообще много раздражающего, так что для иного она только и состоит из таких невкусных вещей. Тем не менее и все невкусное есть предмет науки, и надо в нем тоже уметь разбираться.
Итак, или никакого бытия нет вообще или оно есть чисто идеальный эйдос. Или оно распылено в неразличимую мглу, о которой ничего нельзя <ни> сказать, ни помыслить, или оно есть нечто нематериальное, начиная от мельчайшей точки идеальности и кончая объединением и слиянием всякой возможной идеальности в Едином. Раньше мы говорили, что все есть разная степень Единого; теперь же мы должны сказать, что все это разная степень идеального, Единое и есть абсолютно сконденсированная идеальность бытия, а идеальность есть та или иная степень разделения и рассеяния Единого во множественность.