Страница 94 из 164
Прежде всего, удивительным образом здесь названы Ксенофан, Парменид и Зенон Элейский. Другими словами, все главнейшие элеаты оказываются у Диогена Лаэрция последователями пифагорейцев. Тут же, к полному удивлению всякого историка философии, названы Лев–кипп и Демокрит, т. е. италийскую школу, по Диогену, продолжают почему–то вдруг атомисты, притом самые главные. Наконец, италийское направление завершается Эпикуром.
Правда, в Эпикуре наш автор видит мошенника, который, будучи учеником Демокрита, выдавал учение последнего об атомах, как и учение Аристиппа об удовольствиях, за свое, так что в конце копцов сам Диоген Лаэрций путается в том, был ли Эпикур завершителем италийского направления, или он был «разрозненным», т. е. самостоятельным и оригинальным, философом и даже основателем своей собственной школы.
Как объединить вместе, хотя бы даже в порядке исторического развития, натурфилософа Пифагора, элеа–тов — отрицателей натурфилософии как науки, принципиальных атомистов и отшельнически–гедонистический эпикуреизм в одно целое, трудно себе представить. Возможно, что Диоген Лаэрций руководствовался здесь не столько развитием философских идей, сколько местожительством философов, допуская возможность объединять их по тем городам, где они жили. Может быть, этим объясняется и разделение всей греческой философии Диогеном на ионийскую и италийскую. Ведь хотя основателем италийского направления, по Диогену, был Пифагор, а элеаты жили и учили в южноиталийском городе Элее, но элеат Ксенофан, например, родился в Колофоне, т. е. в Ионии, да и сам Пифагор считался уроженцем острова Самос, т. е. тоже Ионии.
К италийскому направлению Диоген причисляет также Левкиппа и Демокрита, но если о происхождении Левкиппа ничего определенного не известно, то «пифагореец» Демокрит уже во всяком случае из Абдер, т. е. опять–таки из Ионии. Правда, эти Левкипп и Демокрит вместе с Гераклитом Эфесским, Парменидом, Мелиссом, Зеноном Элейским, Протагором Абдерским, Диогеном Аполлонийским, Анаксархом Абдерским, Пирроном Элидским и самим Эпикуром Самосским (родившимся на Самосе) объявлены вдруг философами «разрозненными». Тут же, однако, надо заметить, что, по Диогену, Гераклит—самоучка и ни к какой школе не принадлежал («сам себя исследовал и сам от себя научился» — IX 5), а многие из только что перечисленных философов объявлены у Диогена тоже пифагорейцами.
Некоторую попытку разделения древнейшей греческой философии можно найти у Диогена в тех местах, где он намечает три направления этой философии, которую он все же не перестает именовать ионийской.
Первое направление, как мы уже видели, — это философия от Фалеса или Анаксимандра до Клитомаха. Но, по Диогену, имеется и второе направление—от Сократа (который, впрочем, причислен также и к натурфилософам) до Хрисиппа. Путаница тут заключается в том, что учениками Сократа были вовсе не только Антисфен и киники, но и ряд основателей не так плохо известных нам школ. Но почему упоминаются здесь именно киники да еще и стоики (имеющие с Сократом очень мало общего, отчасти даже прямые его антагонисты), опять неизвестно.
Третью ионийскую линию Диоген представляет так: Платон, Аристотель, Феофраст. Другими словами, Ди–бген отрывает Платона от Сократа, а обзор перипатетиков заканчивает одним из первых по хронологии учеников Аристотеля—Феофрастом, хотя перипатетики существовали еще несколько столетий.
Итак, всю историю греческой философии Диоген Лаэрций представляет весьма нечетко. И если следовать его разделениям, то очень трудно разобраться в том, кто был чьим учеником, какие имелись философские школы, когда они начинались и кончались и кто из философов был действительно представителем данной школы, а кто был самостоятельным мыслителем и основывал свою собственную школу. Это относится по крайней мере к главнейшим философам. Каковы были школы, основанные Сократом, кто был учеником Платона и Аристотеля, разобраться в этом очень трудно, не говоря уже о более ранних философах, которые хотя и разделены на ионийцев и италийцев, тем не менее их особенности никак не сформулированы, не обрисована их специфика, и остается неясным, какие к этим школам принадлежат мыслители.
3. Начало греческой философии. Если теперь обратиться к отдельным эпохам и школам греческой философии по Диогену, то, несмотря на частое отождествление «мудрецов», «софистов» и «поэтов», полумифических и полуисторических Мусея и Лина он все же считает основателями греческой философии, решавшими те же проблемы, что решали первые философы. Так, Мусей учил о Едином как о начале и конце всего, а Лин — «сын Гермеса и музы Урании» (I 4)—занимался астрономией вполне в духе досократовской философии. Следовательно, в отличии философии от мифологии, а уж тем более в проблеме происхождения философии из мифологии Диоген не только не разбирается, но даже не задумывается над этой проблематикой. Что касается знаменитого певца Орфея, которого многие тоже считают первым греческим философом, то Диоген Лаэрций опровергает это не чем иным, как низкими моральными качествами Орфея, изображавшего богов со всеми низкими человеческими страстями (как будто бы этого же самого не было у Гомера) и растерзанного вакханками либо погибшего от молнии.
Современная нам история греческой философии, отнюдь не считая Мусея, Лина и Орфея в подлинном смысле слова историческими личностями, тем не менее связывает начатки греческой поэзии и философии с их именами, понятыми обобщенно–символически, за которыми некогда, возможно, скрывались неведомые нам реально–исторические прототипы.
Очень хорошо, что Диоген Лаэрций (по крайней мере принципиально или, может быть, даже случайно) стремится отличить греческих философов от предшествовавших им греческих мудрецов, утверждая, что под философией он понимает не мудрость как таковую, а только влечение к мудрости. Тем не менее мудрецов, которые, по его же собственному мнению, не являются философами, Диоген Лаэрций излагает довольно подробно, и хотя он их и насчитывает по традиции семь, на самом деле число их возрастает у него до огромной величины, причем остается неизвестным, как же быть с этой традиционной цифрой семь.
Сначала он действительно говорит о семи мудрецах: Фалес, Солон, Периандр, Клеобул, Хилон, Биант, Пит–так. Однако затем добавляет, что к этим мудрецам причисляли также и Анахарсиса Скифского, Мисона Хенейс–кого, Ферекида Сиросского, Эпименида Критского и даже афинского тирана Писистрата. Однако мало и этого. Так, по Диогену, Дикеарх сообщает, что нет разногласий только о четырех мудрецах—Фалесе, Бианте, Питтаке, Солоне. Относительно же трех остальных существуют самые разнообразные мнения. Дикеарх называет мудрецами Аристодема, Памфила, Хилона Лакедемонского, Клеобула, Анахарсиса, Периандра. Кое–кто, по Диогену, добавляет еще Акусилая Аргосского. Что же касается Гёрмиппа, то он перечисляет даже 17 имен, из которых «разные по–разному выбирают семерых». Еиппобот перечисляет 12 мудрецов, в том числе и Пифагора.
Таким образом, поскольку своего окончательного мнения о семи исконных мудрецах Диоген Лаэрций не высказывает, надо думать, что сам он так и не имеет твердого представления о том, кого же, собственно говоря, нужно считать семью древнейшими мудрецами.
Если перейти к тем сведениям, которые Диоген Лаэрций сообщает о семи мудрецах, названных им вначале, то мы найдем здесь либо массу астрономических и метеорологических данных, либо весьма краткие, совершенно случайные и никак не мотивированные философские учения, и даже не учения, а только отрывочные тезисы или изречения. Ни с того ни с сего среди естественнонаучных сведений о Фалесе вдруг передается мнение, что он первым объявил душу бессмертной. Однако чрезвычайно сомнительно, чтобы уже у Фалеса было развитое учение о душе, да еще о бессмертной, т. е. учение, нечуждое спиритуализму.
Так же странно звучит утверждение Диогена Лаэрция, и притом опять–таки случайное, обнаруживающееся среди множества естественнонаучных материалов о Фалесе, что этот философ «началом всего полагал воду, а мир считал одушевленным и полным божеств» (127). Что мир оказывался у Фалеса одушевленным и полным божеств, в этом нет ничего философского, это—типичное и исконное мифологическое представление. Но при чем тут вода, почему она является «началом» и как понимать эту воду, и притом как понимать ее «начальность», об этом в изложении учения Фалеса у Диогена Лаэрция ни слова. Эта неожиданная фалесовская вода бьет каждого историка философии как обухом по голове. Вероятно, если Фалес и говорил о воде, то все–таки у него была какая–нибудь, хотя бы и наивная, аргументация для этого. Но ни о какой подобной аргументации у Диогена опять–таки ни слова.