Страница 71 из 92
Христианство Константином выдвинуто при посредстве Миланского эдикта на первое место, подле него, христианства, но ниже его поставлены все прочие религии. К христианству государь обращает свое лицо, свои взоры, свою душу, а от прочих религий он отворачивается, остается к ним холоден и равнодушен; первое он возлюбил и ему хочет покровительствовать, с прочими же религиями он не имеет никаких связей, но терпит их, не препятствует им быть. Наше понимание эдикта основывается не на почве субъективизма, а на самом тексте Миланского эдикта. Кто прочтет внимательно Миланский эдикт, хотя бы в тех выдержках из него, какие сделаны нами выше, тот поймет, что смысл, нами приписываемый этому эдикту, действительно присущ последнему. Главный объект Миланского эдикта — христианство, христианская религия. Об этой религии прямо и решительно говорит Миланский эдикт как такой, какая со времени издания названного эдикта должна иметь все значение и всю силу в государстве, о других же религиях говорится здесь как бы вскользь, мимоходом. Видно, что вся мысль законодателя сосредоточена на христианстве, а не на чем другом. Законодатель дает права христианской религии и не отказывает в подобных же правах другим религиям."Между прочими распоряжениями или, лучше сказать, прежде всех распоряжений заблагорассудили датьхристианам (очевидно, предпочтительно перед всеми последователями прочих религий. — А.
Л.) и всем отдать на произвол соблюдение того богослужения, какое кто пожелает"."Пусть решительно никому не запрещается избирать и соблюдать христианское богослужение (опять прежде всего христианское богослужение, а никакое другое. — А. Л.) и каждому отдается на произвол обращаться сердцем к той вере, какую кто находит согласной со своим убеждением"(государь хотя и ставит на первом месте христианство, но не объявляет себя врагом и других культов)."Мы заблагорассудили объявить о нашей воле, предоставляющей христианам полное и неограниченное право совершать свое богослужение", и затем законодатель условно соизволяет на совершение богослужения и не христианами:"Если же это мы разрешили христианам (quod quum christianis a nobis indultum esse pervideas…), то вместе с этим дается право и другим (etiam aliis) соблюдать свои обычаи и веру". Тон эдикта Миланского слишком ясно говорит о том, что эдикт этот больше всего и первее всего имеет в виду облагодетельствовать христиан, но лишь не отвергает и других последователей прочих религий. Следует заметить, что в Миланском эдикте много раз и прямо упомянуто имя христиан, но совсем не упомянуто имени последователей других культов; эти последние обозначаются неопределенными словами: alii, omnes, quisque.
Речь законодателя обращена к христианам, а если в эдикте говорится и о последователях иных религий, то они везде отличаются от первых как лица, на которых заботы законодателя простираются лишь в малой мере. С именем христиан само собою дается понятие и о том, что Началовождь христианства — Христос приковывает к Себе все внимание законодателя, тогда как о богах языческих, которые доселе имели такое значение в государственной жизни народов, в том же эдикте нет и помину. Еще совсем недавно верховные законодатели в своих религиозных эдиктах постоянно напоминали своим подданным о"наших богах", о"наших бессмертных богах", но теперь Миланский эдикт совершенно игнорирует этих еще недавно столь почитаемых мнимых распорядителей судьбами человечества. Константин остается равнодушен к богам своих предков. Его мысль всецело занята Богом тех, кого он прямо в эдикте по имени этого Бога называет христианами. Смысл Миланского эдикта, по нашему мнению, не допускает другого толкования кроме того, что Константин, издавая указанный эдикт, стремится дать первенство и силу христианской религии, открывает ей широкий путь для влияния на умы народов и довольствуется в отношении к другим религиям толерантностью, т. е. в его положении — чувством безразличия и холодного равнодушия.
Рассматривая с этой точки зрения Миланский эдикт, мы находим глубоко справедливыми два замечания, какие делают касательно этого эдикта двое западных ученых, изучивших эпоху Константина, — именно Цан и Кейм. Первый говорит:"Ни от чего Константин не был так далек, как от мысли создать государство безрелигиозное или толерантное"***. Второй со своей стороны очень основательно замечает:"Миланский эдикт, в сущности, представляет не что другое, как первую попытку возвысить христианство, сделав его религией государственной"****. Итак, первая важнейшая черта Миланского эдикта заключается в том, что этим эдиктом дано христианству первенствующее положение в ряду прочих религий, с заметным попранием прав и привилегий этих последних. Лишь для одного христианства Миланский эдикт сделался magna charta libertatum. Другая существенная черта, характеризующая Миланский эдикт, заключается в следующем. Уже не раз мы говорили, что Рим знал и уважал только религии национальные, освященные древностью, составляющие необходимую принадлежность известных народов. Язычники твердо помнили правило, что каждый народ имеет своих богов и обязан воздавать им почтение. Эта мысль постоянно была на устах языческих мыслителей и писателей. Известный Меценат говорил:"Почитай богов по отечественным законам"*****.
Не менее известный Цельс также говорил:"Иудеи — определенный народ, и они сохраняют свой отечественный культ, в чем они поступают как и все другие народы"******. Философ Порфирий, стоявший на той же точке зрения, объявляет, что"почитать богов следует по отечественным законам"(κατά πάτρια)*******. Ничего такого христианство не признавало и признавать не могло. Оно было религией, принадлежащей не одному какому‑либо определенному народу, а всему человечеству. Это было удивительно и непонятно для язычников и возбуждало в них ненависть к христианам; христиане представлялись им, так сказать, невозможными людьми. Но это, как известно, не мешало христианству распространяться шире и шире, расти более и более. Наступил, наконец, момент, когда государство, хотя и против воли, должно было дать известного рода санкцию христианству; оно объявило христианство религией терпимою, причислило его к религиям, носившим название religiones licitae. Так было при императоре Галерии. Но дав христианству права позволенной религии, государство, однако же, в существе дела оставалось на прежней устарелой точке зрения, а именно, что позволенной религией может быть лишь религия национальная, имеющая на своей стороне древность такую же, какую имел и сам народ, ее исповедовавший.
Поэтому‑то при Галерии законодательство дает права исповедовать свою религию христианам, как какому‑то народу (ξϑνος), имеющему какие‑то древние религиозные обычаи (institute veterum), обязанному твердо их держаться********. А так как христиане не были определенным народом, определенной национальностью, но были лицами, принадлежавшими к разным народам, то с причислением христианства к разряду religionis licitae в римское законодательство вносилась немалая путаница: объявлялась позволенной религия народа, какого не существовало, по крайней мере, в том смысле, как понимался"народ"в греко–римском мире. И самое пользование приобретенными правами для христиан могло представлять затруднения; разве мог христиан доказать, что он принадлежит известной христианской нации? А если не мог, то естественно открывалась для него возможность и лишиться своих прав, по капризу лица, имеющего власть. Не то видим в Миланском эдикте Константина. Здесь разом и смело отброшены все традиции древности. Точка зрения на религию радикально изменяется. Константин далеко выходит за те пределы, в которых заключена была мысль человека древнего мира. Он ясно провозгласил, что христианство не есть принадлежность какого‑либо определенного народа, а есть универсальная религия, религия всего человечества. Он вконец ниспроверг узкий партикуляризм древне–религиозных представлений.
Если прежде думали, что известная религия принадлежит известному народу — и потому она священна, неприкосновенна, — то теперь Константин провозглашает новый принцип: он заявляет, что священна и неприкосновенна и та религия, которая не принадлежит ни одному народу, а принадлежит всем народам, всем людям — христианство. Это был величайший шаг вперед. Узкая религиозная исключительность древнего мира должна была пасть и пасть навсегда. Еще недавно, при Галерии, дав христианству права толерантной религии, законодательство не могло точно подвести христианство под обычные юридические формы: оно не укладывалось в эти формы. Христианство не было религией"народной", национальной, оно принадлежало всем. Но законодатель (Галерий) не понимал, не знал и не мог представить себе подобной религии, почему, даровав христианству права толерантной религии, в то же время заявлял, что эти права даются какому‑то"народу", обязанному соблюдать свои"древние учреждения". Выходила большая путаница в понятиях. У Константина в Миланском эдикте нет и признаков такой путаницы. Ни о каком"народе", которому принадлежит христианство на правах древней религии, здесь нет и помину. Константин становится на новую точку зрения, единственно правильную. Он дает права свободного исповедания христианства всем людям и всем народам, всем подданным Империи. Христианство стало выше всяких определенных народностей.