Ерёмина В. М.

Во всяком случае, сколько продолжается монастырское монашество, столько многими примерами подтверждает Господь, что монашеская традиция должна пребывать неизменно до скончания века.

В связи с этим, монастырская традиция диктует большее снисхождение слабым и страждущим грешным, чем к самовольникам, хотя бы и стремящиеся к усиленным добродетелям. Это и подтверждается современными фактами; люди, которые стремятся к усиленному подвижничеству и не покаявшись, они уже ни в одном монастыре ужиться не могут. Они переходят в “шаталовсую епархию”.

2. Монастырское сообщество, духовная семья.

Если пустынничество в качестве духовной радости представляет уединение, то монастырское монашество обещает другую радость – радость братского общения.

Поэтому в монастырской жизни, начиная с Пахомия Великого, чувствуется этот пафос взаимности; особенно утверждал его Василий Великий, который был теоретиком монастырского монашества и уединенный подвиг считал урезанным и не полным.

Пафос взаимности – это же не коллектив – братское монашеское общение – это, прежде всего, взаимное внимание и взаимная забота, хотя буква устава говорит о том, что не желательно пребывать одному ни в келье, ни в дороге. Это очень строго возобновил Серафим Саровский в Дивееве. Затем, ничто ни внешнее, ни внутреннее не должно оставаться утаенным. Поэтому, если отшельнические кельи на одного и отстоят друг от друга, то здесь Пахомий Великий вводит жилые корпуса на 40 человек. Затем, общая молитва, особенно вечерняя – на молитву собираются вместе, исповедь у монастырского духовника, никакого стороннего руководства, то есть оно запрещено уставом, чтение книг под руководством и только тех, которые дает духовник или настоятель. Трапеза, только общая, одежда – одинаковая, не допускаются подарки со стороны. У Достоевского в “Дневнике писателя” есть маленькая описанная “История отца Нила” - не возите монахам конфет – это диавольский соблазн. Покрой монашеской одежды разработан Пименом Великим и сохранен на 1,5 тыс. лет.

3. Общие черты общежительского устава.

Это, кроме пафоса общности, еще и пафос педагогики и воспитательства.

В монастырь, как было заведено Пахомием Великим, принимались даже оглашенные, то есть не крещенные. Принимались при полном религиозном невежестве, даже не знали “Отче наш…” - требовалось одно – чистота и твердость намерений и готовность пребывать в монастыре неисходно. Пребывать в монастыре неисходно – человек дает обет, поэтому проситься в другой монастырь нельзя, можно перевести только насильно.

В Дивеевской обители Елизавета Алексеевна Ушакова, еще не постриженная в монахини получила приглашение перейти в другую обитель и начальницей, чтобы ее освободить от Дивеевского начальничества; она сказала: “буду молиться, чтобы лучше умереть, но не оставить обители”, ибо она была приведена Божиим Промыслом. И, наконец, прежде пострига требовался долгий и всесторонний искус. Монашеское искусство – это испытания – воспитательный пафос монастыря. Поэтому предпочтительней, чтобы в монастырь приходили еще в молодых летах.

Полное отсутствие образовательного ценза для вновь поступивших, сохранялось в XIX веке, но только для тех монастырей, которые создавались прямо по повелению свыше. У каждого монастыря был свой характер. Варнава Гефсиманский по повелению Богородицы устраивал Иверский – Выксунский женский монастырь, принимал даже таких, которые не знали ни одного церковного песнопения. Серафим Саровский принимал в Дивеево только тех, кого одобряла Божия Матерь, то есть по откровению свыше, и оказалось, что он набрал не грамотных (грамотных было 5 человек).

У нас после 1946 года ввели образовательный ценз (брать после семинарии) и пришлось отменить – не прижилось.

Новоначальные поступали под руководство старших по указанию настоятеля, то есть человек не выбирал себе ни духовного руководителя и, тем более, духовника.

Итак, первые монастыри вдохновлялись пафосом богоустановленности, поэтому монашество стало развиваться очень интенсивно. Поэтому Пахомий Великий основывает 9 киновий и его родная сестра – женскую киновию. К концу IV века киновиями застроен весь Верхний Египет. В середине IV века монашество достигает Палестины, и вот там киновиарх преподобный Илларион Великий и затем преподобный Епифаний, впоследствии епископ Кипрский. К концу IV века Малая Азия – Капподакия.

Монашеская теория святителя Василия Великого.

Василий Великий создал подробное письменное руководство об устроении монастырей. Впоследствии его принял на Западе и внедрил Бенедикт и в начале IX века им пользовался преподобный Феодор Студийский.

Василий Великий прежде всего проводит параллель и как бы выстраивает аналогию между первоапостольской Иерусалимской общиной и монашеским общежитием. Поэтому он прямо ссылается на Деяния апостолов гл.2 “… все же верующие были вместе и имели все общее, и каждый день единодушно пребывали в храме и преломляли хлеб по домам, принимали пищу в веселии и простоте сердца…”. Но особенно он указывает на гл.4,32 Деяний – “… у множества же уверовавших было одно сердце и одна душа ….” - что именно Василий Великий видит как бы общее зерно, общую сущность.

Общая сущность, как он утверждает, заключается в том, что Евангельский идеал не отделяет любви к Богу от любви к ближнему. Мы помним, что отшельник бежит как бы из любви к Богу от любви к ближнему и Василий Великий спрашивает – не пренебрегает ли он при этом любовью к ближнему. Затем, кто для монаха ближний, если он рвет все социальные и семейные связи?! – братия монастыря – это и есть ближние, а старая жизнь умирает. Насельники одного монастыря все назывались братией. Именно поэтому Василий Великий считает отшельнический идеал как бы урезанным. Ибо любовь, по слову Апостола, не ищет своего. По Апостолу – апостольская любовь все покрывает, все переносит. Но, главное, духовные дары отшельника остаются бесплодными для братии, т.е. если они открываются для Церкви, то может пройти значительное время. И, наконец, Василий Великий эту опасность также знал: легко в одиночестве родиться самодовольствию. С другой стороны, самодовольство родится в людях прежде отшельничества.

Пафос общности, это духовные дары одного становятся достоянием общности всех. Так ли это на деле? – конечно, нет. Слишком велика разница духовного преуспеяния и духовного состояния. Поэтому великие святые всегда были на подозрении и уж никак не пользовались любовью братии – те же Серафим Саровский и Сергий Радонежский.

Итак, получается, созданный Василием Великим идеал в исторической церковной практике оказался недостижимым.

Радость взаимораскрытия – это редкость – это удел святых. (У Силуана Афонского что-то подобное находим).

То, что было создано как принцип монастырского жития, оказалось навсегда и Божии свидетели стояли на страже монастырского устроения. В начале нынешнего века начались левые настроения, которые предлагали перевести все монастыри на общины милосердия, особенно женские. Великая княгиня Александра Петровна была теоретиком этой идеи, но встал на страже преподобный Варнава Гефсиманский.

Личный аскетический путь был осмыслен как поклоны, посты, молитва – это все только как средство. А задача христианина – это борьба с самим собой, с самолюбием, очищение сердца и, наконец, любовь к Богу и ближнему, но не тому, которого ты выбираешь, а именно кого посылает Господь.

Василий Великий в монастырях видел духовную закваску всего общества.

История Церкви. №12.

1. Зарождение доктрины (лжеучения) монофизитов в недрах Александрийской богословской школы (и у Египетских монахов).

Предсоборный период перед IV-м Вселенским Собором. 444 – 451 г.г.

2. Разбойничий собор в августе 449 г. в Эфесе. Свидетельство святителя Льва Великого – папы Римского.

3. Подготовка и проведение Халкидонского Собора.

444 г. – год кончины Кирилла Александрийского и после его, богодуховенных, уже пошли рассуждения человеческие. Именно после этого ересь и пустила ход. Предсоборный период длился только 6-ть лет.

8 октября (по ст. ст.) 451 г. – открыт IV-й Вселенский Собор.

Святитель Кирилл свидетельствовал о преображении человечества Христова и тела человеческого при принятии Святых Таин и именно с этого момента и начинается новое расхождение. Началось как бы с богословского нечувствия преображения Христова, а поэтому и нашего, человечества, по мере нашего соединения со Христом и освящении Им. Вместо преображения предлагается, что человеческое естество как бы испарялось, поглощалось божеством, не могло соседствовать с божеством. Диоскор, следующий после Кирилла, патриарх Александрийский, говорил: “… из двух естеств я принимаю, а в двух естествах Познаваемого – не приемлю…”. Таким образом, до соединения человечество было, а после соединения – оно исчезает, не буквально, но тело человеческое не действенно, пассивно, не самодвижно – не цветет, не раскрывается. Христово человечество они понимают в смысле не - действенности. И в смысле сотериологии, то есть православного учения о спасении, получается, что если человеческая личность во Христе не преображается, а только подавляется, то уж тем более наше, и, следовательно, - нет обожения; и они так и считают.