Эссе

Слово telos в свою очередь ставит нас перед иным аспектом все-замыкающей змеи Океаноса. Исконное значение слова telos заключалось не в означивании конца, цели либо акта целе-со-образности. Оно относилось, скорее, к повязке, спряденной Судьбой, повязке, несущей исполненность определенной порции времени, воплощающейся в венце, короне. В мире, охваченном единым поясом, каждое время, каждое событие, так же как и моя жизнь целиком и мир в его огромности, - свершены a priori, закончены, даже если актуальное свершение не подошло к концу, не произошло, не имея притом никакого отношения ни к "положительному", ни к "отрицательному" в происходящем. Каждая вещь, каждый количественный момент остается в себе и потому остается. Лента вокруг каждого отдельного времени либо вещи дает каждому событию меру и пределы, понуждая нести в себе свой центр тяжести, свое значение.

Этого было достаточно, чтобы мир населяли Боги, чтобы мир был одушевлен мифическими созданиями. Необходимость, привязывающая человека к каждому событию, являлась фактором усиления любой реальности и выведения ее на первый план. Поставленный на колени безоговорочной капитуляции перед преходящим, древний человек не мог найти убежища ни в "объяснении" внешних, то есть предшествующих, причин, ни в надежде на более благоприятные следствия. Он был обречен созерцанию воображаемой глубины, внутренней сущности каждого события - Бога. Если Океанос не смог почтить своим присутствием собрание небожителей из-за того, что должен был содержать мир в его целокупности, он также, как то становится понятным, не мог этого сделать из-за своего местонахождения, впервые даровавшего Богам явление. Океанос никогда не сможет явиться в том, что только через него есть "мир". Если бы он явился как нечто в этом мире, собравшиеся Боги незамедлительно были бы опустошены, поскольку наш взгляд, освобожденный из его уз, утратил бы пределы событий, скользя от одного к другому, а мы бы утратили опыт и способность переживания божественной глубины в каком бы то ни было из них. Змей, именуемый Океаносом или Кроносом, окружающий нас со всех сторон, является образом и гарантией психологического существования человека.

Как неоднократно подчеркивал Юнг, мы находимся в коконе души, psyche, окружающей нас со всех сторон, и такова природа того, что заключает нас, - природа души. Эта же идея хорошо известна и античности. Когда Пифагора спросили, кем был змей Кронос, он ответил - psyche Вселенной.

Дионис Орфиков носит эпитет Лиэй (Освободитель), поскольку освобождает от пут, налагаемых определенными ритуалами и обычаями, освобождает от непосильного их ярма. Однако освобождение, которое несет с собой Дионис, по-прежнему остается связанным с миром, опоясанным змеем, - оно есть лишь освобождение от чисто индивидуальной несвободы, но никоим образом не распространяется на мир в его онтологическом строении. Полное освобождение от змея принесено Христом. Он абсолютный Лиэй, раз и навсегда схвативший проблему во всей ее фундаментальной глубине, - проблему Бытия как такового. "Бог же мира сокрушит сатану под ногами вашими" (К римл. 16:20), сатану, который, как известно, являлся змеем.

Христос разорвал какие бы то ни было тяготящие узы: "истребив учением бывшее о нас рукописание, которое было против нас, и Он взял его от среды и пригвоздил ко кресту" (Колос.2.14). Луч креста пронзил даже высочайшие узы жизни как целого - смерть: "Дабы смертью лишить силы имеющего державу смерти, то есть диавола, и избавить тех, которые от страха смерти через всю свою жизнь были привержены рабству" (Евр. 2.14). Христианин есть сущностно свободный человек.

Но если не интерпретировать это Христианское событие опять-таки в терминах Христианского понимания, подобное освобождение должно рассматриваться как травма, уязвление Бытия. Пик Голгофы был направлен и погружен именно в ту точку, где змей кусает свой хвост и где, таким образом, связующий Бытие обруч оказался разорванным. Круг Отца Океаноса был разбит. Замкнутый круг Времени был распрямлен в линию, простирающуюся обеими концами в бесконечность. С этого мгновения время становится линеарным Heilsgeschichte. И теперь можно вдоволь поразмышлять вместе с Джасперсом об "Истоках и Цели истории", размышляя одновременно с Тейар де Шарденом о направлении эволюции от точки "Альфа" к точке "Омега", прорываясь из кольца каждого момента настоящего в будущее (надежда на отстоящее, утопию, - Эрнст Блох) либо в прошлое (историзм, возрождение, сохранение, ностальгия). Теперь - выхода нет, идея чего, по Сартру, становится эквивалентной идее ада, которая, между тем, еще раз утверждает истину прежнего опыта, пусть даже через враждебное опосредование современной тоски по свободе от каких бы то ни было уз, ибо ад есть не что иное, как нижний мир, населенный демонами и, стало быть, лишь отражение конечной природы человека.

Безусловно, освобождение во Христе поначалу было также тесно связано с тем, что называется в Христианской терминологии "верой", - избавление являлось определенным психическим состоянием. История показывает, что Христианский мир не сумел и, вероятно, не мог вообще основать свое содержание на освобождении, как психологическом состоянии, впав в зависимость от эмпирических факторов жизни индивидуума, ибо вере всегда угрожают сомнение или безразличие. Освобождение, однако, должно было бы стать абсолютной вероятностью, а вне личностного опыта и "космической" реальностью. "А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша... И если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков." (Коринф. 15.14, 19). Так именно внутри Христианства зрело напряжение и тяга к тому, чтобы превратить избавление-освобождение из простого онтического условия жизни каждого человека в онтологический модус Бытия, предстоящий прочему, даже если индивидуум не пребывал в вере или же не был в ней тверд. Христианская истина должна была обратиться в "физическую" истину. После того как Средневековье жестко утвердило границы человека как в вере, так в предпосылках его существования, Западный человек был поставлен в ситуацию, в которой он должен был перевести объективную природу мира, равно как человека, в онтологическую ситуацию освобождения.

Таково задание нового времени, в конце которого, то есть сегодня, очевидно заметен следующий шаг в его развитии - просачивание измененного онтологически искупления в личностную psyche индивидуума. Ибо большинство так называемых "психологических проблем", раскрытых в кабинете психоаналитика, в более глубоком своем содержании могут быть поняты как Христианство, регрессировавшее в человеческую psyche.

Верующие Средних веков изначально жили в мире, как и прежде соответствовавшем пред-Христианскому существованию-в-Необходимости (что может быть переведено на язык современного Христианства как "воление к смерти", существование во грехе), никоим образом не выражавшее освобождения. Средневековое ordo, как и раньше, было окружено и со-зиждилось пра-океаном. Человек жил так же, обреченный своему настоящему, - любая индивидуальная деятельность, например, ремесленника, свое значение и смысл несла в самой себе. Вера попросту заменила прежних Богов политеизма Одним Богом Христианства, оставив онтологический статус мира таким, каким он и был. Но каким же должно было стать освобождение от Океаноса, от обвивающего змея, от Времени (Хронос; Христианское saeculum), чтобы стать объективной онтологической реальностью, если существование на самом деле было окольцовано Мировым Кругом?

Каким способом возможно было разомкнуть перво-поток? Конечно, через Христа змей был побежден. Но только для психики каждого верующего, поскольку мир (включая мир собственно самого верующего) оставался целокупным в со-держании Необходимостью, пожалуй, с единственным различием, заключавшемся в ее имени, которое в Христианстве звучало, как Божественный Промысл.

Манифестацией события инкорпорации Океаноса человеком и было изобретение кровообращения. Пульсирующая система жизни, нескончаемо замкнутые истоки всей спонтанности вошли в человека. Более он не отстоял Океаноса и неизбежности Бытия; он нес их в своем теле, и лишь поскольку он нес их в себе - голова и хвост змея, оплетшего мир, разомкнулись, и мир устремился к абсолютной открытости вне всяких пределов и меры.