Страница 112 из 180
Свой длинный урок истории г. Случевский дополняет маленьким уроком морали: «Слез в глазах и на сердце недостаточно для того, чтобы сделать великим то или другое свое художественное создание; самолюбие не творчество; поспешность не залог успеха; обещание не исполнение». Вот это совершенно справедливо!
В «Исчезнувшем свертке» рассказывается известный поступок графа Алексея Григорьевича Разумовского, который сжег документы о своем тайном браке с императрицею Елизаветою Петровной. В этом рассказе г. Случевскому почти удалось сохранить исторический стиль, и только в двух местах внимание читателя развлекается указательным пальцем автора.
Крайне неудачен по мысли и по исполнению рассказ из евангельской истории «Великие дни». Без сомнения, г. Случевский, решаясь писать рассказ из евангельской истории, имел самые лучшие намерения и менее всего желал оскорбить чье‑нибудь религиозное чувство. О священных лицах он говорит тоном искреннего благоговения, и нигде не видно, чтобы он сомневался в полной действительности и великом значении описываемых им событий. Но этого еще мало. В отношении к известным предметам серьезный писатель обязан принимать меры предосторожности и против невольных грехов со своей стороны. Самая лучшая и общедоступная из предупредительных мер состоит здесь в том, чтобы вовсе не браться за такие темы, если не имеешь особого призвания и подготовки к этому делу и не смотришь на него как на главную задачу своей жизни.
Г. Случевский не принял этой необходимой предупредительной меры против невольных грехов, и вот, как бы в наказание за это, все отличительные недостатки его произведений: невыдержанность тона, нетвердость исторического стиля, склонность к неуместным и необдуманным замечаниям, неясность мыслей и небрежность языка, — все это в усиленной степени, как бы напоказ, соединилось в его очерке из евангельской истории. А между тем как легко было заметить всю ненужность этого рассказа! Для истории земной жизни Христа не существует никаких других настоящих источников, кроме наших всем доступных и всем известных евангелий, а в них эта история изложена как нельзя лучше, с истинною художественною простотою и объективностью. Но вот в каком стиле г. Случевский дополняет евангелия:
«По узким улицам, в особенности по направлению к Голгофе, толпа в те часы дня была как бы неподвижна, потому что перемещение в ней отдельных личностей (!) не двигало ее. Большинство, как объясняет евангелист Лука, были женщины». В тот исторический момент, который изображается автором, Лука еще не был евангелистом и ничего не объяснял, — зачем же о нем упомянуто? Когда пишется историческая картина, а не трактат или исследование, то нужно описывать прямо то, что происходило, то, что читатель видел бы своими глазами, если бы был перенесен в то место и в тот момент. А когда вместо этого автор сажает читателя за свой письменный стол и начинает перед ним перелистывать свою записную книжку, то взамен эстетического удовольствия он может вызвать только справедливую досаду.
К этому досадному противохудожественному приему г. Случевский прибегает во все продолжение своего рассказа, до самого его конца. «Из евангелий несомненно известно, — сообщает он нам, — что, как и в какой последовательности происходило, но в те заповедные (?) дни никто не знал ничего полностью (!)». «По словам Матфея, — говорит в другом месте г. Случевский, — Спаситель воскрес на рассвете первого дня недели; по Марку, по прошествии субботы… весьма рано; Лука повествует, что воскресение последовало в первый же день недели, очень рано; согласно Иоанну, когда было еще темно».
«Евангелист Лука, — читаем далее, — очень подробно повествует о том, как в третий день по смерти Спасителя двое из Его учеников шли в Еммаус и разговаривали о событиях дня», и затем на двух страницах г. Случевский своими словами воспроизводит этот рассказ, вставляя от себя замечания такого рода: «Из подробностей беседы, из объяснения Спасителем «всего писания» необходимо заключить о продолжительности явления, о том, что он шел с учениками долго. Евангелист не говорит о том, видели ли Его как третьего путника встречные люди, которых в этот вечер имелось много?» В этом случае наш автор ограничивается указанием того, о чем не говорит евангелист, в других случаях в изложение евангельских событий он вставляет подробности собственного сочинения, чем, конечно, только оттеняется несравненная правдивость и художественность священного текста.
Вот, например, как описывает г. Случевский женщин, «во тьме и молчании ночи» шедших к саду Иосифа Аримафейского: «На одной из женщин, постоянно опережавшей другую, обозначался гиматий желтого цвета; она плотно обвернула им голову, плечи, стан; из‑под гиматия снизу, почти касаясь пыльного пути, виднелась шерстяная зеленая туника. Другая женщина была вся в голубом: она тоже закуталась вплотную и шла в подвижных складках» *.
«Это были две женщины из народа, простые женщины, жены–мироносицы: Мария Магдалина и с нею другая Мария».
Уверенность, с которою г. Случевский относит этих женщин к низшему классу народа, не имеет никаких оснований; в евангелиях этого про них не сказано, а из того, что говорится, можно, скорее, вывести другое
• Когда русский писатель говорит о древнееврейской одежде и не хочет ограничиться простым ее описанием, а непременно желает ввести древние названия, то, очевидно, это должны быть названия еврейские. Но г. Случевский почему‑то употребляет в этом случае греческий язык с латинским пополам. Это может ввести в заблуждение иного читателя, который подумает, что евреи заимствовали свою верхнюю одежду у греков, а исподнюю — у римлян. Между тем, на самом деле, благодаря финикиянам семитический хуттонет послужил первообразом для греческого хитона и римской туники. Также и для верхней одежды евреи имели издревле свое название (симла) и свою форму, более близкую к верхней одежде нынешних феллахов и бедуинов (a'baja), нежели к греческому гиматию.
заключение; посторонних же источников по этому предмету мы не имеем. Напрасно также автор, сказавши, что это были простые женщины, тут же, как бы в пояснение, прибавляет жены–мироносицы\ во–первых, между этими выражениями нет никакой логической связи, во–вторых, читатель и без того уже догадался, о ком идет речь, а в–третьих, в описываемое время эти женщины не назывались женами–мироносицами, а получили это почетное название лишь в позднейшей церковной терминологии. Не станет же писатель–художник, изображающий, например, императора Константина в его молодости, называть его святым и равноапостольным.
Неуместны также решительные указания г. Случевского на цвета одежд. Совершенно ли уверен он в том, что женщины, шедшие ночью плакать на гроб только что умершего, — не боясь нарушить тем святыню праздника, — были в обыкновенных цветных платьях, а не в траурном саке? Да и, помимо этого, зачем говорить о цветах, когда они шли в темноте? Хотя г. Случевский и замечает, что «чуть–чуть теплился рассвет и начинал вызывать повсюду поблекшие на ночь краски жизни», но, по евангельскому свидетельству, на которое он же ссылается в другом месте, дело бьшо в «тьме еще сущей», когда различать цвета, особенно же зеленый от голубого, никак невозможно; следовательно, это упоминание о цветах есть ошибка и с точки зрения картинности.
Распятие Христа в рассказе нашего автора почему- то помещено после Воскресения; было бы лучше, если бы он вовсе о нем умолчал.
«Обычным приемом для ускорения смерти было перебивание голеней; относительно Сына Человеческого, смерть Которого наступила быстро, вероятно, вследствие длившегося целую ночь и часть предшествовавшего дня неистового бичевания, а также вследствие того, что душа Его скорбела смертельно, приемом отсекания голеней не пришлось воспользоваться, чем исполнилось пророчество: кость не сокрушится от Него». Подчеркнутые слова поразительны как по своей внутренней нелепости, так и по той крайней смелости и легкости, с какими здесь о таких предметах сообщается небывалое и невозможное. Сравнительно с этим можно счесть простительным грехом ссылку на несуществующее пророчество. У какого пророка прочел г. Случевский слова «кость не сокрушится от Него?» На самом деле они находятся в обрядовом законе (кн. Исход), относятся к пасхальному агнцу и приведены евангелистом Иоанном не как пророчество, а как писание, символически толкуемое. Не всякое писание, хотя бы и священное, есть пророчество.