Страница 114 из 180
Между прочим, бывший попечитель калмыков сказал ему, что в степях познакомится он, даже непременно должен познакомиться, с чудаком первого разбора, доктором медицины Петром Ивановичем Абатуловым; что небольшая усадьба его, на берегу Волги, это рай земной и как место отдохновения самое лучшее; что жена его, Наталья Петровна, женщина красивая, но очень вольная и даже, как выразился попечитель, может быть, преступная; что сам Абатулов посвятил себя даровому лечению всяких больных и что он «проповедует» что‑то очень дикое, а именно доказывает, как он выражается, по данным совсем научным, что душа человека не может не быть бессмертной, но в то же время сам в церковь не ходит.
• Я случайно как‑то, — объяснил бывший попечитель калмыцкого народа, — присутствовал при одном подобном его разговоре, и, помню очень хорошо, доказывал он нам как‑то очень странно бессмертие души человеческой! Чудак! Его так и можно назвать «профессором бессмертия».
Бывший попечитель калмыков снабдил Семена Андреевича письмом к Абатулову.
• Смотрите, не попадитесь на удочку к Наталье Петровне, — сказал он, отдавая письмо.
Все эти сообщения не пропали для Семена Андреевича, и, вырабатывая свой маршрут пб калмыцким степям, он устроил так, чтобы ему побывать в Родни- ковке два раза вместо одного».
Этою завязкою да случайною катастрофой — смертью Натальи Петровны, утонувшей во время катанья по Волге, — собственно, и ограничивается действие з рассказе. Большая его часть занята изложением идей Петра Ивановича по его «тетрадке», а также в разговорах с гостем. Такой нехудожественный прием может, конечно, искупаться занимательностью и важностью самих мыслей. Идеи Петра Ивановича относятся к предметам в высшей степени интересным и важным — к загробной жизни, к молитве, к значению Христа и церкви.
Всякому хорошо думать о таких предметах; эти размышления приносят, конечно, душевную пользу г. Случевскому, и самые выводы, к которым он приходит, вообще заслуживают одобрения. Совершенно другой вопрос — насколько призван и подготовлен автор для всенародного оглашения своих размышлений? Достойно и с пользою предлагать общему вниманию свое слово по предметам такой важности можно в двояком виде: или как результат систематической умственной работы, к которой призваны философы и ученые, имеющие для этого и специальную подготовку, или же как плод творческого вдохновения, свободно проникающего в самое средоточие предмета, — что свойственно истинным поэтам. Если эти два фактора духовной производительности гармонически соединяются вместе — тем лучше, но по крайней мере один из них непременно должен присутствовать в достаточной мере. В трактате г. Случевского мы не замечаем ни того, ни другого. Удовлетворить требованиям отчетливой и последовательной мысли автор, конечно, не имел и притязания, а с другой стороны, хотя он и способен вообще к вдохновению, но в настоящем случае оно его не посетило.
Никаких прозрений в глубь предмета, никаких мыслей, разом озаряющих темные вопросы, мы здесь не находим. Да и сам автор, очевидно, не полагался на силу своего творчества в этой области, потому что на каждом шагу, вместо того чтобы говорить о деле, он только ссылается на разные действительные и мнимые авторитеты. Вот полный список этих разнородных и, так сказать, «разнокалиберных» имен в том порядке, в каком они размещены в рассказе: Погодин, Гельмгольц, Вундт, Шлоссер, Штраус, Гервинус, Миттер- майер, Кирхоф, Бунзен, Блюнчли, Тьер, Кант, Дарвин, царь Соломон, блаженный Августин, Грюн, Спенсер, Макс Мюллер, Винкельман, Бэр, Шиллер, Геккель, Данилевский, Ньютон, Шекспир, Бетховен, Будда, Тиндаль, Шопенгауэр, Гартман, Бернштейн, Эрстед, Гумбольдт, Гегель, Лобачевский, Риман, Шмиц–Дюмон, Карно, Томсон, Сведенборг, Андрей Муравьев, Гризин- гер, Достоевский, Магомет, Редсток и Пашков. Из этой полусотни имен разве только три или четыре приведены кстати и натурально, все остальные потревожены совершенно напрасно и успешно могли бы быть заменены другими, а еще лучше вовсе опущены. Некоторые из авторитетов приведены до крайности неудачно. Вот образчик.
«Припоминаю я, что по смерти знаменитого маленького Тьера было где‑то напечатано, если не ошибаюсь, в газете «Liberte», что в бумагах его найдена рукопись, задачею которой было доказать бессмертие души естественнонаучным путем. Это думал сделать Тьер, а Кант, — как вы это знаете, конечно, лучше меня, — писал, что бессмертие души должно быть отнюдь не созданьем верования, а логическою несомненностью. Оба они глубоко справедливы, очень глубоко, и это можно доказать».
Сочинение Тьера, как лица «глубоко, очейь глубоко» некомпетентного в этих вопросах, никакого значения иметь не может. Что касается до действительно авторитетного Канта, то, к сожалению, он «писал» как раз противоположное тому, что приписывает ему г. Случевский. Как известно всякому знакомому с историей философии, Кант утверждал именно, что бессмертие души, равно как и существование Божие, — логически недоказуемы, что это не истины теоретического познания, а только постулаты практического разума, или предметы разумной веры.
При таком полном незнакомстве с Кантом зачем на него ссылаться, — да еще в такой решительной форме: «как вы это знаете, конечно, лучше меня». Ясно, что оба собеседника об этом, «конечно», ничего не знают, и кому же они обязаны этим незнанием, как не г. Случевскому?
На профессора бессмертия можно было бы смотреть просто как на тип — тип «естественника» и медика, собственным умом доходящего до основных истин метафизики и религии. Такой тип, представлявшийся прежде лишь единичными лицами, за последнее время начинает все более и более распространяться, и г. Случевский, остановившись на нем, показал похвальную отзывчивость на явления действительности. Но ошибочно представив проповедь Петра Ивановича как нечто оригинальное и значительное само по себе и наполнив ею большую часть своего рассказа, автор существенно повредил художественному его характеру. Петр Иванович есть лицо живое и правдиво очерченное в повествовательной и описательной части рассказа, но отношение к нему автора основано на заблуждении; свое справедливое уважение к нравственному характеру своего героя г. Случевский перенес и на его идеи, которые сами по себе нисколько не замечательны. Если бы какой‑нибудь беллетрист с плохо скрываемым благоговением стал на десятках страниц передавать рассуждения какого‑нибудь добродетельного чудака, который в конце XIX–го столетия своим умом и с грехом пополам додумался до той истины, что земля вращается вокруг солнца, то всякий нашел бы это очень странным. Но в области философских и религиозных идей излагаемые нашим автором рассуждения, насколько в них видна ясная мысль, не менее верны, но еще более стары, чем Коперникова система в астрономии.
В предыдущем разборе я указал и на лучшее в книге г. Случевского и остановился на самом слабом и неудачном. Отдельные погрешности, мною отмеченные, легко могут быть исправлены при новом издании этой интересной книги — к большой выгоде для общего впечатления, ею производимого. Справедливость требует заметить в заключение, что если всем хорошим в своих произведениях наш автор обязан своему собственному таланту, то в указанных недостатках и странностях, при всей их своеобразности, виноваты главным образом особые внешние условия его литературной деятельности. По обстоятельствам времени талант г. Случевского не мог получить никакого литературнокритического воспитания. С этим лирическим и отчасти сентиментальным талантом он выступил в самый неблагоприятный для него момент — в начале деловой преобразовательной эпохи Александра II. Сразу запуганный беспощадно отрицательным отношением к чистой поэзии со стороны тогдашней критики, имевшей свои исторически объяснимые, но эстетически неправильные требования, г. Случевский литературно замкнулся в себе, и хотя, конечно, не переставал писать, но перестал печатать в продолжение, если не ошибаюсь, около 20 лет. Таким образом, как раз в ту пору, когда зреет и окончательно складывается литературный талант, наш писатель был предоставлен самому себе и совершенно лишен всяких исправляющих воздействий, в которых он весьма нуждался.