Страница 161 из 180
Феномену субстанцией не быть!
<1897>
<Эпиграммы>
1
Придет к нам, верно, из Лесбоса
Решенье женского вопроса.
2
Дал вечность Лесбии своей
Катулл, хоть к ней отнесся строго…
Катуллов нет у нас, ей–ей,
Но Лесбий, батюшки, как много!
<1897>
«Некогда некто изрек „Сапоги суть выше Шекспира“..»
Некогда некто изрек «Сапоги суть выше Шекспира».
Дабы по слову сему превзойти британца, сапожным
Лев Толстой мастерством занялся, и славы достигнул.
Льзя ли дальше идти, россияне, в искании славы?
Вящую Репин стяжал, когда: «Сапоги, как такие,
Выше Шекспира, — он рек, — сапоги, уснащенные ваксой,
Выше Толстого». И вот, сосуд с блестящим составом
Взявши, Толстого сапог он начал чистить усердно.
<1897>
По поводу стихов Майкова у гробницы Грозного и стихов Фофанова на могиле Майкова
Когда лукавыми словами
Ты злую силу воспевал,
Не мнил ты, Майков, что меж нами
Уже отмститель восставал!
И он пришел к твоей могиле,
И дикий вой раздался вдруг,
И стало тошно адской силе,
И содрогнулся горний круг.
А там в Архангельском соборе
Прошел какой‑то странный гул,
И, несказанным виршам вторя,
Сам Грозный крикнул: «Караул!»
Начало марта 1897
<М. М. Стасюлевичу>
Не болен я и не печален,
Хоть вреден мне климат Москвы:
Он чересчур континентален, —
Здесь нет Галерной и Невы.
Ну, насолил же мне Чичерин,
Самодовольный дворянин, —
Всё переврал, как сивый мерин,
Скопец тамбовских Палестин.
Вчера прикончил я злодея.
Украл он месяц трудовой.
За это бьют! И не жалея —
Трах, трах! — и в яму головой!
5 октября 1897
<М. М. Стасюлевичу>
Не обманул я Вас, а сам обманут.
Кого я жду — за Альпами пропал!
Надежды скоро Вас увидеть — вянут.
И вот опять я письмописцем стал.
Пишу и Вам, пишу и на квартиру.
А то — за упокой хозяин мой
На проскомидии уж подавал просвиру,
Он человек с чувствительной душой.
А между тем себя я сглазил, видно, —
Неделю целую в недуге я морском
Страдал усиленно, — и скучно, и обидно
Стоять весь день над тазом иль горшком.
Упомяну еще и о неврите…
Но мне уж слышится готовый ваш ответ,
Вы не упустите мне возразить: «Не врите!»
Хотя неврит есть факт, вранья тут нет!
Но про болезни слишком уже много!
Помимо них, я полон юных сил.
Дел и проектов столько, что у бога
Сто сорок лет в аванс бы попросил.
Октябрь 1897
«Отказаться от вина…»
Отказаться от вина —
В этом страшная вина;
Смелее пейте, христиане,
Не верьте старой обезьяне.
1898
«Вчера, идя ко сну, я вдруг взглянул в зерцало…»
Вчера, идя ко сну, я вдруг взглянул в зерцало, —
Взглянул и оробел:
И в длинной бороде седых волос немало,
И ус отчасти бел.
Не смерть меня страшит: я, как Кутузов,[618] смело
Обнять ее готов, —
Почто же трепещу пред каждой нитью белой
Презренных сих власов?
«Иль я славянофил? Отнюдь! Но в глас народный…»
Иль я славянофил? Отнюдь! Но в глас народный
Я верю, как они,
А оный глас — увы! — душе моей свободной
Сулит плохие дни.
«Когда в твоей браде, — я слушаю тревожно, —
Блеснуло серебро,
Душевный мир сберечь тебе уж невозможно:
Ты беса жди в ребро!»
Умолкнул вещий глас. — Тоскою беспредметной,
Как встарь, душа полна.
…………………………………………………………………
…………………………………………………………………
…………………………………………………………………
Не бес один, не пять в моем ребре несчастном,
А легион чертей…
Ужель и мне искать в сем кризисе ужасном
Спасительных свиней?
И вот опять звенит, но не в ушах, а сбоку.
Вот и слова слышны:
«Всего‑то отдохнуть тебе мы дали сроку
Одну иль две весны.
А ты уж возомнил, что с тульским архиереем[619]
Сравнялся простотой.
В противном убедить мы средства все имеем…
Любезнейший, постой!»
………………………………………………………………
Что дальше слышал я, что увидал в мечтанье,
Во сне что испытал, —
Рассказывать тебе не стану в назиданье:
Ты сущность угадал.
1890–е годы
<М. А. Кавосу>
Дорогой Михал Альбертыч!
Одержим я страшным гриппом;
Хоть ножом в меня теперь тычь,
Не явлюсь я с этим хрипом.
А затем, любезный Кавос,
Ехать мне в Москву пора же…
Я схватил бы за бока вас
И умчал бы в те паражи,
Где в рубахах Ганимеды
Угощают всем, что надо,
Где сроднили уж обеды
С радикалом ретрограда.
Но увы! трактиры те же,
Да года‑то уж иные,
Аппетит приходит реже,
Чаще снятся сны дурные.
Скрылись дни Аранхуэца,
Консул Планк давно уж помер.
Не успеешь оглядеться —
Трах! в тираж попал твой номер.
К Ганимедам бородатым
Ехать вовсе неохота.
Не кутить теперь — куда там,
Лишь кончалась бы работа.
Не оставивши потомка,
Я хочу в потомстве славы,
Объявляю это громко,
Чуждый гордости лукавой.
Но стянула жизнь у славы
Десять лет по крайней мере,
Так теперь я должен, право,
Наверстать сию потерю.
Мысль о пьянстве, о цыганах
Навсегда я оставляю
И о внутренних органах —
Не трактирных — помышляю.
1890–е годы
«Когда в свою сухую ниву…»
Когда в свою сухую ниву
Я семя истины приял,
Оно взошло — и торопливо
Я жатву первую собрал.
Не я растил, не я лелеял,
Не я поил его дождем,
Не я над ним прохладой веял
Иль ярким согревал лучом.
О нет! я терном и волчцами
Посев небесный подавлял,
Земных стремлений плевелами
Его теснил и заглушал.
«Старую песню мне сердце поет…»
Старую песню мне сердце поет,
Старые сны предо мной воскресают,
Где‑то далёко цветы расцветают,
Голос волшебный звучит и зовет.
Чудная сказка жива предо мной,
В сказку ту снова я верю невольно…
Сердцу так сладко, и сердцу так больно…
На душу веет нездешней весной.
«Что сталось вдруг с тобой? В твоих глазах чудесных…»
Что сталось вдруг с тобой? В твоих глазах чудесных
Откуда принесла ты этот дивный свет?
Быть может, он зажжен и не в лучах небесных,
Но на земле, у нас, такого тоже нет…
На что ты так глядишь? Что слушаешь так жадно,
Не видя никого и целый мир забыв?
О чем мечтаешь ты то грустно, то отрадно?
Куда тебя унес неведомый призыв?
Но миг — и свет угас! — привычно и послушно
Вступаешь снова ты в начатый разговор, —
И, будто огонек далекий, равнодушно
Едва мерцает нам твой потускневший взор.
«Трепетали и таяли звуки…»
Трепетали и таяли звуки
И в безбрежную даль убегали;
Стихли сердца тревожного муки,
Потонув в беспредметной печали!
Эти звуки с собой уносили
Далеко все земные виденья
И рыдали, и тихо просили,
И замолкли в тоскливом волненье.
Ликовали знакомые звуки,
Возвращаясь из сумрачной дали,
За томленье минутной разлуки
Сколько счастья они обещали!
И, нежданные вести встречая,
Сердце в светлые грезы оделось
И, на райский призыв отвечая,
Чистым пламенем ярко зарделось.
<Эпиграмма на К. П. Победоносцева>[620]
Сановный блюститель
Духовного здравья,
Ты, рабства, бесправья,
Гонений ревнитель,
Кощей православья!
Исполненный лести,
Коварства и злобы,
Наушник без чести,
Скопец от утробы!
Зачем без нужды себя вновь замарал?
Зачем у старушки ты книгу украл?
Кого обокрал ты?
Не ксендза, не ламу:
Придворную даму!..
И как не пропал ты
От сраму?
Когда в Колывани,
Верны убежденью,
Свершают крещенье
Свое лютеране,
Печать уж заране
Кричит: преступленье!
Всех их в заточенье!
В острог!
Тебе ж комплименты
Строчат рецензенты
За явный подлог.
Крести ты хоть Ригу,
Как крестишь чукчей,
Бурят, лопарей;
Но… крестишь ты книгу
Чужую своей!
Где соль тут? Где перец?
Она — иноверец?
Она — униат?
Иль, мнишь ты, спасенный,
В рай внидет крещенный
Тобой плагиат?
Скажи мне, какой укусил тебя овод?
С какою ты целью?
Иль так, по безделью?
Иль в старости вдруг захотел ты дать повод
Веселью?
И выбрал же время
Ты! В этакий год!
Народ на народ
И племя на племя,
Хлебов недород!
Исполнилась чаша!
Готовится каша:
Политика ваша
Даст плод.
Святитель во фраке!
За подлость и враки
Пусть спят твои мощи
В осиновой роще —
Не в раке,
Они хоть и тощи, —
Не глядя на это,
В голодное лето
В именье у тещи
Их сгложут собаки
В глухом буераке.
1892
<Эпиграмма на В. В. Розанова>[621]
Затеплю я свою лампаду
И духом в горних воспарю:
Я не убью, я не украду,
Я не прелюбы сотворю…
…………………………
…………………………
И, в сонме кротких светлых духов,
Я помолюсь за свой народ,
За растворение воздухов
И за свя–тей–ший пра–ви–тель–ствую–щий Сино–о–о–од!
1890–е годы
«Я не люблю таких ироний…»
Я не люблю таких ироний,
Как люди непомерно злы!
Ведь то прогресс, что ныне Кони,
Где прежде были лишь ослы!
1890–е годы
Альсим
Действующие лица
Альсим — молодой поэт.
Элеонорa — трапезундская дева.
Сатана
Профессор
Слуга
Явление первое
Входят Сатана и Профессор.