Страница 176 из 178
Знаменитый Лоренцо Медичи происходил из купеческого и банкирского дома. Он был не только правителем Флоренции в последние десятилетия XV века. Он был гуманист и неоплатоник, покровитель Платоновской академии и поэт высокого достоинства. При нем в Платоновской академии не только горели лампады перед бюстом Платона, но и была совершена попытка воздействовать на папский престол в смысле причисления Платона к лику святых. Он был любителем всякого рода увеселений, придворных утонченно–поэтических игр, вдохновенным устроителем шумных и веселых карнавалов, к участию в которых допускалась даже чернь.
Но тот же Лоренцо был весьма деспотическим правителем Флоренции, строжайшим карателем всякого рода преступников, в том числе и мнимых, а также жесточайшим организатором огромного кровопролития среди тех, кого он считал своими врагами. Ему ничего не стоило присвоить себе то или другое общественное достояние. В то же время он отличался весьма учтивым поведением и весьма изящными манерами. Конечно, он был верующий католик, который, однако, настолько был в ссоре с папской курией, что папа Сикст IV затеял даже против него заговор, правда неудавшийся и жесточайше подавленный тем же Лоренцо. Торгово–финансовые связи его как с прочими городами Италии, так и с иностранными деловыми кругами всегда были обширны. Перёд смертью, чувствуя приближение конца, он пригласил к себе духовника, отчего, однако, не почувствовал душевного облегчения, так что за несколько часов до смерти пригласил, чтобы исповедаться, своего противника, но зато строгого и непреклонного монаха Савонаролу. Последний согласился дать ему отпущение грехов на трех условиях: живой и крепкой вере в милосердие Божие, — и тут Лоренцо выразил свое полное смирение; необходимости для него или для его наследников загладить совершенное им кровопролитие и казнокрадство, — и тут Лоренцо тоже в знак согласия кивнул головой.
Но в качестве третьего условия отпущения грехов Савонарола потребовал дарования народу необходимых жизненных свобод, которые так жестоко попирались Лоренцо и его прислужниками. Характерно, что при этом третьем требовании Савонаролы умирающий Лоренцо нашел в себе силы, чтобы в знак несогласия отвернуться. Так Савонарола и удалился, не дав отпущения грехов умирающему, и так умирающий тут же скончался без покаяния. В этом эпизоде для нас интересно очень многое. Прежде всего то, что этот глубоко верующий католик даже за несколько минут до смерти не признал своей виновности в угнетении народа—настолько глубоко сидел в нем самоуверенный индивидуалист, отвергавший до последней минуты жизни сверхиндивидуалистический авторитет церкви. И все указанные у нас здесь внутренние противоречия личности Лоренцо Медичи являются не чем иным, как только диалектическим развитием основного возрожденческого принципа, а именно принципа безудержного антропоцентризма решительно во всех областях жизни.
В добавление к сказанному выше хочется упомянуть о двух портретах Лоренцо Медичи, написанных в свое время под живым впечатлением от оригинала.
Первый портрет—это фрагмент фрески в церкви св. Троицы во Флоренции работы Гирландайо. Здесь — черные широкие и приподнятые брови, придающие лицу задумчивость; курносый нос с утолщением книзу, говорящий о некоторой ненормальности; тонкая верхняя губа в соединении с сильно выдающейся нижней челюстью, свидетельствующая об извращенности хищного и сильного характера. Мешки под глазами, сильно развитые мышцы рта говорят здесь о какой–то внутренней помятости. С другой стороны—ровная посадка головы, сильно выраженная грудь, уверенная в себе, гордая осанка, черные растрепанные, слегка вьющиеся волосы, обрамляющие массивное, немного «бабье» лицо. От этого человека с полупрезрительно–полусмиренным выражением на лице, с оттенком как благочестия, так и лицемерия, почти ханжества, веет какими–то низкими, сильными страстями, умом, волей.
Второй портрет (галерея Уффици во Флоренции) принадлежит Вазари. Здесь тоже—сильно выдающаяся челюсть с волевым подбородком, широкий, открытый и мыслящий лоб, улыбка человека, над чем–то задумавшегося, но улыбка хищная. Поза свободная и в то же время расслабленная. Руки очерчены тонко и красиво, но без всякой изнеженности. Однако этот портрет не дает того общего и цельного впечатления, что перед нами некий благородный разбойник, в известной мере хищное чудовище, которое мы находим в портрете Гирландайо.
Типов абсолютизации личностно–моральной основы человека в эпоху Возрождения было очень много. Но то, что говорят указанные нами два портрета Лоренцо Медичи, насколько можно судить, является наиболее типичным для понимания человека эпохи Возрождения. Напомним, что за Лоренцо Медичи навсегда осталось прозвище Великолепный, характеризующее его и эстетически, и притом с эстетических позиций именно Ренессанса.
Конечно, принцип свободного ремесленничества, если его применять к любым областям вне экономики, принимал самые неожиданные и на первый взгляд непонятные и противоречивые формы. Но историк должен быть диалектиком. И тогда отвлеченный принцип свободного ремесла на основе простых товарно–денежных отношений засияет для него в виде небывало оригинальной и глубочайше обоснованной разнообразной картины.
Мы хотели бы обратить внимание на то, что многие историки прямо отождествляют экономическую базу Возрождения с ранним периодом буржуазно–капиталистического производства. И это отнюдь не противоречит вышеизложенному, но только указывает на наличие некоторых терминологических оттенков. Конечно, если сказать, что возрожденческая экономика сводится только на свободный ремесленный труд, и не сказать ничего другого, это значит допустить ошибку, поскольку свободные ремесленники и их цеха существовали и в средние века. Этот труд свободного ремесленника не следует брать как некоторого рода метафизически неподвижную категорию. Свободный ремесленник в иных местах и в иные периоды эпохи Возрождения очень часто разорялся и шел в кабалу к весьма состоятельным предпринимателям. Свободный ремесленник часто оказывался жертвой и городских властей, и более или менее крупной сеньории, а также постоянно развивавшихся форм ранней мануфактуры. Если угодно, все это можно называть раннебуржуазной экономикой. Однако под буржуазно–капиталистической экономикой для эпохи Возрождения, конечно, нельзя понимать хотя бы и ранний антагонизм предпринимателя и пролетария, и главное, тут нельзя применять известную формулу Д—Τ—Д в ее полном конструктивном развитии, когда приобретение денег является основой прогрессирующего производства и торговли [77].
Таким образом, Ренессанс в экономическом смысле, согласно учению классиков марксизма–ленинизма, вовсе не был началом буржуазно–капиталистической формации, если эту последнюю понимать в развитом виде, а только ей непосредственно предшествовал. Но простое товарно–денежное хозяйство, на котором вырос Ренессанс, не было также и феодализмом. Поэтому в экономическом отношении Возрождение обычно характеризуется как переходная эпоха. Однако переходные эпохи в истории всегда имеют свою специфику. Здесь необходимо определение предмета по его существу. А определение это гласит, что Возрождение есть эпоха простого товарно–денежного хозяйства и тем самым период восходящей социально–политической роли города. Именно здесь образовалась социально–историческая почва для крупного, сильного и независимого человека, который утверждал себя стихийно, а будучи единственным и окончательным создателем своего собственного продукта, утверждал себя еще и творчески.
Таким образом, светский индивидуализм, темпераментный антропоцентризм, максимально вольнодумный субъективизм, изощренный артистизм и другие основные черты эстетики Возрождения, о чем мы говорили выше, достаточно определенно сопоставляются и объединяются с блестящим расцветом городской культуры, выраставшей на почве товарно–денежного хозяйства в его борьбе с замкнутым феодализмом, который теперь уже сковывал индивидуальную волю и личное предпринимательство. Поскольку, однако, еще не было развитой буржуазии, постольку еще могли расцветать мечты и всякого рода иллюзии о свободном и сильном человеке. Городские сословия эпохи Возрождения еще не предвидели той страшной картины частновладельческой и частнопредпринимательской эксплуатации, которая появилась значительно позже. Даже то, что обыкновенно называется первоначальным накоплением капитала, относится только к ХУГ веку, то есть к эпохе развала и гибели Возрождения. Поэтому наивное упование человеческой личности эпохи Возрождения на свои безграничные возможности и связанные с этим ее дерзкие мечты еще и до сих пор остаются чем–то притягательным, красивым и героическим.