Страница 62 из 124
Лейтенант Смотряев смотрел на Корнилова чистыми голубыми глазами, улыбался, говорил искренне и просто. Чувствовалось, что никакой ловушки в его предложении нет. Просто ему почему-то захотелось спасти старика, и все. «А кто же мог состряпать эту пакость? – подумал Корнилов. – Массовичка, что ли? Да, вероятно, она. И грамотность ее! Ах сволочь! И это, конечно, не единственная ее жертва. Поди, в аресте Зыбина есть и ее капля меда».
– Идет, – сказал он. – Согласен. По какому телефону мне звонить?
И вынул блокнот.
Прошло несколько совершенно пустых дней, кончилась одна неделя, началась другая, страшная тишина окружала Корнилова. Мир, в котором он жил – эти сады и пригорки, – так опустел и обезлюдел, что иногда ему казалось: никакого Зыбина и вообще не было на свете. И люди, к которым он уже привык или привязался, тоже вдруг исчезли. Директор находился где-то далеко. Даша не показывалась, бригадир не заходил. А рабочие копали землю и молчали. Если бы Корнилов был чуть поопытнее, он знал бы, что такое всегда наступает после арестов. Прежними остались только печальная Волчиха да отец Андрей. Он вдруг снова появился у Волчихи. Веселый, довольный, сияющий, с огромным портфелем в руках. Оказывается, какой-то приятель уступил ему на несколько вечеров машинку, и вот он сидел в городе и печатал и только вчера кончил.
– Так не дадите почитать? – спросил Корнилов. Он был уверен, что отец Андрей под каким-нибудь предлогом откажет, но тот, наоборот, даже обрадовался.
– Конечно, берите, – сказал он. – Вот я вам дам второй экземпляр, выверенный. И посмотрите, кстати, слог, а то я по старинке ведь пишу, тяжело и обстоятельно, а теперь, говорят, нужна легкость.
«Ну вот мне и материал для разговора со Смотряевым, – подумал Корнилов, возвращаясь домой с рукописью. – Больше ничего и не надо». Но его все не вызывали и не вызывали, и он уже не понимал, хорошо это или плохо. И в музее все было спокойно и тихо. В кабинете директора по-прежнему сидел ответственный молодой человек, и раз в неделю Корнилов отвозил ему рабочие и научные сводки. Он их брал, листал, спрашивал с быстрым смешком: «А коня Ильи Муромца не нашли?» – и прятал бумаги в ящик стола. Но однажды он попросил его подождать – в кабинете было много людей – и, когда все ушли, сказал:
– Вас попросили позвонить. Не позже чем завтра.
И протянул листок блокнота.
Корнилов посмотрел на листок, сказал «разрешите» и подошел к телефону.
– Конечно, конечно, – учтиво всполошился ответственный молодой человек, тихонько встал и закрыл дверь на ключ.
Поднял трубку, однако, не Смотряев, а его сосед по кабинету – лейтенант Суровцев. Корнилов поздоровался и сказал, что вот он случайно оказался в городе и поэтому мог бы зайти сейчас же.
– А книга при вас? – спросил Суровцев.
– Да, – ответил Корнилов.
– Заказываю пропуск, – сказал Суровцев.
"Корнилов вдумчиво опустил трубку, постоял, кивнул головой ответственному молодому человеку, застывшему в скромной позе чуткости, понимания и невмешательства, и вышел.
А по дороге остановился и остро подумал: «А не игра ли это с огнем? Ведь вот этот уж уверен, что я там работаю! Надо мне это?» Но труд отца Андрея лежал в портфеле, пропуск был заказан. Суровцев ждал, и единственное, что оставалось сейчас, – это идти побыстрее.
Лейтенант Суровцев сидел за столом Смотряева. На нем был серый коверкотовый костюм и яркий галстук.
(О, эти коверкотовые костюмы! О, эти цветастые галстуки! Это микросрез целой эпохи. Тогда только что уступили японцам Китайско-Восточную железную дорогу, и в магазинах появились неслыханные товары: консервированная соя и тонкие благородные ткани – трико, коверкот. В магазинах за ними давились. На прилавке они испускали нежное, тихое сиянье. Они были нежны и прекрасны, как копенгагенский фарфор. А через пару месяцев секлись и превращались в тряпку.)
Когда Корнилов вошел, Суровцев поднялся, поздоровался и показал ему на стул.
– Ну вот, – сказал он. – Вы имели дело с лейтенантом Смотряевым, но сейчас он в командировке. Так что пока придется беседовать нам с вами, не возражаете? Ведь речь, как я понимаю, идет все о том же отце благочинном? Да? Отлично! Итак, вы разговаривали? О чем же?
– О суде над Господом нашим Иисусом Христом.
– О чем, о чем? – вскинул брови лейтенант Суровцев, и у него даже глаза забегали, как у разыгравшегося кота.
Корнилов повторил.
– Вот сила-то! – засмеялся Суровцев. – И что же он такое говорит? Я ведь эту историю читал когда-то! Это оттуда предатель?
– Так вот как раз о нем у Куторги целый труд.
– А ну-ка, ну-ка! – Суровцев взял рукопись и стал читать.
– Как сказано! – воскликнул он вдруг. – «Когда судья выносит несправедливый приговор. Бог отворачивает от него свое лицо, но если он справедлив хотя на час, то и весь мир становится от этого крепче». До чего же здорово! Это что же, высказыванья тогдашних законодателей?!
– Да, – ответил Корнилов, – вот тут в скобках есть ссылка.
– Ага, ага! – кивнул Суровцев. – Да, да, ссылка! Нет, таких я не слышал. У нас ведь историю права читали, но так, бегло, очень бегло! – Он снова наклонился над рукописью. Дочитал до конца главу, закурил, сказал: «Да…» – и прошелся по кабинету. – А все-таки знаете, что мне больше всего понравилось? – сказал он, усаживаясь за стол. – Вот это правило: «Суд, осуждающий на казнь раз в семь лет, – бойня. Да зовутся же члены его членами КРОВАВОГО СИНЕДРИОНА». Да, тут задумаешься, прежде чем осудишь. Знаете, что я вас попрошу? Оставьте-ка мне это дня на три, ведь он вам не на один день дал, верно?
– Да, конечно, берите, – сказал Корнилов. – Но только в конце концов мне все равно придется вернуть. Он мне дал для того, чтобы я поправил стиль.
– Ну конечно, верну, как же иначе! – успокоил его Суровцев.
– Ну а еще о чем вы говорили?
– Так вот об Иуде.
– О! Вот это очень интересно! Я ведь знаю только то, что он предатель, и вот говорят еще «поцелуй Иуды». Это что же, он подал такой знак при обыске и аресте?
– Совершенно точно. Согласно Матфею, он сказал воинам так: «Кого поцелую, тот он и есть. Возьмите его». Иуда очень волновался, трусил, торопился, и у него ничего не оказалось приготовленным, кроме вот этого совершенно бессмысленного: «Радуйся, учитель». «Да, это действительно я», – ответил ему Христос, и тогда его схватили.
– Так-так, – сказал Суровцев, – но тут как раз все понятно. Тут и писать работу, пожалуй, не о чем.
– Так вот, пишет Куторга, как раз во всей этой истории кроется какая-то огромная путаница. Ведь Христос-то не скрывался, а выступал публично. Его и без Иуды прекрасно могли схватить каждый день. «Зачем эти мечи и дреколья, – сказал он, по Евангелию, – каждый день вы видели меня, и я проповедовал вам. Что ж тогда вы меня не взяли?»
– Логично, – улыбнулся Суровцев. – То есть, конечно, логично только для Христа. Арестованные часто спрашивают об этом. Им невдомек, что бывают еще оперативные соображения. Ну а в истории с Христом в чем дело?
– Ну и тут, конечно, сыграли роль эти оперативные соображения, – улыбнулся Корнилов, – как же без них? Дело в том, что Христос был очень осторожен. Словить на слове его не удавалось. На самые провокаторские вопросы он давал резкий отпор. Был остроумен и находчив. И вообще следовал в этих случаях принципу: "Божье – Богови, кесарево – кесарю. То есть вот земля, вот небо. Землю берите себе, небо оставьте мне, и давайте помиримся на этом. Но, конечно, в семье учеников, с самыми близкими людьми он и о земле говорил иначе. Так вот, чтобы засечь эти разговоры, нужен был кто-то из учеников. И не один ученик, а по крайней мере два. А так как государственного обвинения в то время не было, то без этих свидетелей не только обвинить, но и привести в суд было невозможно. Доставлялся преступник обвинителем, истцом. Так вот, таким истцом был Иуда, и в этом случае за что ему платили тридцать сребреников – понятно. Причем и обстановка создана подходящая: уединенное место за городом, пустующее помещение, глубокая ночь, кучка заговорщиков, какая-то смутная тайна, окружавшая этот арест. Но в таком случае должен быть еще один свидетель – этот не хватает, не обличает, не приводит стражу. Он только молча присутствует, а потом дает показания. И такой человек в деле Христа был, но появился он только однажды на заседании синедриона. Его выслушали и отпустили. Поэтому кто он, мы не знаем.