Страница 85 из 124
– Нет, верно все так и было? – спросил восхищенно Мячин.
– Примерно, – кивнула головой Потоцкая. – Если не вдаваться в некоторые детали. Но вы тоже умеете подать материал, товарищ майор!
– Да уж будьте спокойны! Как-нибудь! – с легкой наглецой ответил Нейман.
– Но, значит, было и еще кое-что? – скромно поинтересовался прокурор.
– Было, – кивнула головой Потоцкая.
– Так вот это как раз «кое-что» нас больше всего и интересует, – сказал Нейман, – но вы как раз этого-то нам и не открыли.
– Ну, может быть, там какие-нибудь деликатные женские подробности, – шутливо нахмурился прокурор. – Вот все вам так уж и выложить! Нельзя!
– Нас женские подробности ни с какого бока не интересуют, товарищ прокурор, – жестко обрезал Нейман, чувствуя, что удушье его захватывает все глубже и глубже. На допросах он с ним справлялся сразу же: рявкнул, топнул, раз по столу, рраз по скуле зека, и словно прорвался в горле и груди какой-то давящий пузырь, и начался обычный продуктивный допрос без всяких дурочек. – Нас никакие женские дела абсолютно не интересуют, – продолжал он с тихой яростью, – мы просто просили Полину Юрьевну рассказать нам о политических настроениях Зыбина. Ну хорошо, встречались, купались, гуляли, так что ж, и все это молча? Были же и высказыванья какие-то! Конечно были!
Она ничего не сказала, только как-то особо поглядела на него. И от этого взгляда его снова замутило – он подошел к столику с графином, осторожно налил стакан до краев и так же бесшумно опорожнил его. Но удушье, то единственное в своем роде чувство, что сейчас все сорвется и полетит к черту, что сию минуту он заорет, застучит, заматерится, и разговор будет кончен, – не уходило. Но в то же время он отлично понимал, что ровно ничего не произойдет. Было ли это чувство мгновенной, все перехлестывающей ярости настоящим, или же он сам его придумал и взрастил, т.е. и вообще чувство ли это было или профессиональное приспособление, необходимое для его работы, – об этом Нейман никогда не думал и, следовательно, даже и не знал этого.
– И не надо нам говорить, что таких разговоров не было, – сказал он, отставляя стакан, – в наше время каждая колхозница, каждый дед на печи говорят о политике. Будет война или нет? Как с хлебом? Будет ли снижение?
– Так ведь это дед на печи, а не Зыбин.
Он ее сейчас по-настоящему ненавидел! За все: за то, что она сидела слишком вольно, что сейчас же воспользовалась разрешением курить и курила так, как в этом кабинете, кажется, еще никто до нее не курил, – откинув острый локоть и легко стряхивая пепел в панцирь черепахи, – его ей поднес прокурор, – за взгляд, который она бросила на него, за прямую и открытую несовместимость с этой комнатой.
– Да, конечно, Зыбин говорил не как дед на печи, – согласился Нейман, медленно выговаривая слова, – и поэтому, скажем, будет война или нет, его должно было интересовать.
– Это его, конечно, интересовало, – согласилась она небрежно и, как ему показалось, насмешливо, – я даже помню такой разговор. Мимо нас по дороге шли пионеры и пели «Если завтра война, если завтра в поход», и он послушал и сказал: «Да, точно! Вот мы с вами планы строим, а если, верно, завтра война и завтра в поход? Тогда что?»
– Ну и что тогда? – спросил Нейман.
– Не знаю. Мы заговорили о другом. Слушайте, – взмолилась она вдруг, – да что у нас, других разговоров не было, что ли? Вы гуляли когда-нибудь с интересной женщиной хотя бы в парке Горького? И что, вы с ней о войне тогда разговаривали?
– Нет, меня уж прошу оставить в покое, но вы же сами сказали, – несколько сбился с толку Нейман, потому что прокурор тихонько фыркнул, – сами же сказали, что его интересовали такие вопросы, как…
– Ну правильно, – согласилась она, уже улыбаясь ему как маленькому, – интересовали! Но я-то, наверно, его интересовала еще больше. А о войне у него было с кем поговорить!
– Было?
– Да, было, было! Был у него такой человек, с которым он охотно говорил о войне, о политике и о всем таком…
– А фамилию не помните?
– Почему не помню? Роман Львович Штерн.
Надо сказать, что удар был мастерский. Его даже по-настоящему качнуло. На некоторое время он вообще выбыл из строя, просто сидел и глядел на нее.
– А кто это такой? – спросил он наконец.
– Отдыхающий, – ответила она очень просто.
– Так о чем же они говорили?
Он очень медленно собирался с мыслями, он все-таки собирался.
– Но откуда же я знаю? Его спросите.
В кабинете было тихо. Даже прокурор приумолк.
– А как спросить? Вы же не знаете его адреса?
– Почему? Знаю. Пожалуйста. Прокуратура Союза. Следственный отдел. Он его начальник.
– А… – двинулся было Мячин, но его прервал спокойный голос Гуляева:
– А еще он кто, не знаете? Ну этот ваш знакомый по пляжу. Кто он? Ну собеседник Зыбина, ну говорил с ним о политике, ну начальник отдела прокуратуры, а еще кто?
– Писатель? – спросила она неуверенно.
– Правильно! Писатель! Член Союза писателей Советского Союза! А еще кто, знаете? Так вот я вам скажу: еще он брат Якова Абрамовича Неймана, в кабинете которого мы сейчас находимся и который ведет дело вашего знакомого.
Он говорил твердо, сухо, и на какое-то время Потоцкая смешалась и покраснела.
– И все это вы отлично знали, Полина Юрьевна. Поэтому и звонили и вчера и сегодня, что знали. Только это вас и интересовало. А не какие-то там бумажки. И если бы мы не были предупреждены заранее тем же Романом Львовичем, то действительно могли бы на первое время растеряться и повести себя как-нибудь не так, но мы все отлично знали. Так что вы не поразили нас, Полина Юрьевна, нет, никак не поразили.
– Да я и не собиралась вас поражать, – пролепетала Потоцкая.
Она сидела бледная и напряженная.
– Да? – добродушно удивился Гуляев. – Так не надо, не надо нас ничем поражать! Не к чему! Да и к тому же мы очень не любим, когда нас чем-нибудь поражают! Мы ведь сами мастера поражать! Где у вас пропуск? – Он быстро подписал его. – Пожалуйста! Только прошу, если захотите куда-нибудь ехать, то известите, пожалуйста!
Но тут вмешался прокурор – в тот момент, когда была названа фамилия Штерна, он вздрогнул, вытянулся и застыл, просто сделал настоящую охотничью стойку, а потом засопел, задвигался, полез зачем-то в карманы, словом, постарался показать, что он страшно поражен и заинтересован.
– Извините, – сказал он почти заискивающе и поглядел на Потоцкую, – но скажите, как вы могли быть уверены в том, что вас не обманули? Ну мало ли в домах отдыха всяких самозванцев? Ведь удостоверение вы не смотрели? Правда? Так как же вы?…
– Нет, смотрела, – коротко кивнула головой Потоцкая.
– Странно! – пожал плечами Мячин (нарочно, ну конечно, нарочно – ничего ему не было странно). – Служебное удостоверение – это такой документ, который… А вы не напутали чего-нибудь, Полина Юрьевна?
– Нет, не напутала. Он же мне сделал предложение.
– К-а-а-к? – почти каркнул прокурор и на секунду, верно, лишился языка. – Да он же женатый человек! Мы же знаем его жену! Нет, нет!
– Возьмите ваш пропуск, – сказал Гуляев, – вот! До свиданья!
Потоцкая протянула руку, взяла пропуск, встала и пошла к двери.
– Одну секунду, – кинулся к ней прокурор. – Что же вы ему ответили? Нет же, это надо знать, – объяснил он Гуляеву и Нейману. – Так что? – Они оба стояли в дверях.
– Я поблагодарила и сказала, что не могу.
– Потому что в это время… – вдохновенно изрек прокурор.
– Да, потому что в это время мне нравился другой человек, и как раз в этот день я собиралась сказать ему это.
– И это был…
– Да, это был Зыбин.
Гуляев встал, подошел к двери и открыл ее.
– Прошу, – сказал он любезно, но настойчиво, – очень был рад вас увидеть. Вы действительно прояснили нам очень многое. Так справочку я сегодня же вам изготовлю и пришлю. И знаете, если вам потребуется – вполне можете ехать куда хотите! До свиданья. Желаю всего наилучшего, Полина Юрьевна!
Глава IV
Нейман от здания наркомата жил недалеко и домой возвращался всегда пешком. Правда, утром ему все равно приходилось забираться в голубой служебный автобус. Автобус этот аккуратно подкатывал к их дому в восемь часов утра – стоял, порыкивал, и в него постепенно собиралось почти все население дома. Дом был наркоматовский, постройки Хозу НКВД (значит, один из лучших в городе), а верхний этаж занимал первый заместитель.