Страница 1 из 9
Феофан, или о божественной природе и о непричастности к ней, равно как и о причастности
От переводчика. Диалог "Феофан" датируется, скорее всего, первой половиной 1342 года. В это время святитель Григорий Палама, устав от политической междоусобицы, начавшейся после смерти императора Андроника III, удалился в монастырь поблизости от Константинополя.
"Феофан", полемическое по своему характеру сочинение, направлен против взглядов Варлаама Калабрийца, покинувшего к тому времени пределы Византийской империи, и его последователей, возглавляемых монахом Акиндином при покровительстве и поддержке патриарха Иоанна Калеки. Противники Паламы учили о непознаваемости Бога и тварности Его энергий, в том числе и Фаворского света, обвиняя Паламу в двоебожии.
Учение Григория Паламы о нетварности Божественных энергий и о причастности Божеству через эти энергии наиболее полно изложенное в Триадах в защиту священно-безмолвствующих, основано на синтезе патристической мысли и мистического опыта Церкви. Святитель Григорий Палама, демонстрируя блестящее владение диалектическим и апофатическим методом, сводит воедино и систематизирует разрозненные высказывания Святых Отцов о Божественных энергиях, а также о познаваемости и причастности Божества.
1. Феофан: Исследовал ли ты, брат Феотим, прийдя в себя, высказанное недавно нами [1], или, отбросив это как некую преизбыточную болтовню, недостойную изучения, допустил незаметно для самого себя, чтобы это [сказанное нами] понемногу совершенно ускользнуло из области размышлений твоей души?
Феотим: Что это такое ты говоришь, благой Феофан? Неужели ты полагаешь, что я так легко выкинул из памяти эту беседу, благую для меня и порождающую вещи в высшей степени полезные, с помощью которой я освободился от столь великого заблуждения, которое породил пресловутый италиец Варлаам [2] и по причине которого он погиб, оказавшись изгнанником; и уж не знаю, как Акиндин [3] (ίυο "безопасный" - Пер.), это заблуждение усвоив, сделался несомненной опасностью для самого себя и особенно для убогих, ему доверившихся?
Феоф.: Знаю, что ты погружен в многочисленные дела, и знаю о смуте, охватившей недавно всех, вследствие чего, я думаю, твои друзья нуждаются более, чем когда-либо, в твоем здравом суждении. Поэтому-то я так и спросил.
Феот.: Будь уверен, я, напротив, ставлю размышление о столь великих вещах выше любого без исключения занятия, так, чтобы в результате обдумывания как бы некий образец проник в мою душу и не покидал даже спящего, и присутствовал бы, когда я пробуждаюсь, как это было свойственно [недавно] размышлению, все подвергавшему испытанию. И у меня возникло впечатление, что я как будто твердо стою на некой сторожевой башне, все пространство вокруг которой озарено светом истины догматов о Боге, - на башне, на которую я сподобился быть возведенным под влиянием твоих рассуждений. И оттуда, как с некой высоты, я вижу где-то внизу глубокую пропасть и затененное ущелье, преисполненное непроницаемым мраком, то есть вижу область обширной лжи тех, кто, противопоставив упованию ложь, настолько услаждается ею и настолько щедро делится столь великим обманом, что добровольно обманывается и самих же себя вводит в заблуждение.
Ибо они, с одной стороны, называя со всей определенностью тварью боготворящий дар Духа, посредством которого святые соделываются причастниками Божества (точнее же становятся "одним духом с Богом" [4]), и с великим усердием посредством умозаключений и свидетельств Писания стремясь всех убедить [в этом], с другой стороны сразу же утверждают, что мы общники самой сущности ( ουί) Бога, - разве, вдобавок к тому, что они обманывают [других] в отношении того и другого, они сами не заблуждаются, противореча самим себе и своим рассуждениям, и самих себя не вводят в обман? Ибо как, по их мнению, приобщающийся сущности Бога мог бы быть причастником не нетварному, но тварному? Как с другой стороны, обоживаемый тварной, по их мнению, благодатью, приобщается сущности Бога?
Феоф.: Феотим, не без оснований их рассуждения походят на недуг их породившей души, под влиянием какового они в своей гордыне дошли до такого пустословия; ибо недоброжелательность по природе вещей наводит чахотку на самих недоброжелателей, так же и их речения противоречат тем, кто их изрекает, наглядно являя тех, кто их произносит, не как наполовину дурных, но как всецело лукавых. Ибо тот, кто совершенно плох, даже самому себе будет не во благо. Однако пусть они губят самих себя, ты же, если не избавился окончательно от недоумений, спрашивай обо всем, что хочешь: ибо, будь уверен, я, собеседуя, больше радуюсь самому духу исследования не ради вражды, но ради истины.
2. Феот.: Прежде всего объясни мне, ради Бога, Феофан, кто же, наконец, начал тот спор, после которого потерпевший поражение Варлаам из чувства стыда приговорил себя к пожизненному изгнанию? Ведь он говорил, что в его руки попали некие писания, из которых, выбрав произвольно, он предъявил многочисленные речения и утверждал, что из-за них он пострадал душой, не подвергнувшись сам никакому вреду, но составив мнение об их авторах не доброе, но, наоборот, даже весьма дурное; ибо он понял, что их учение нечестиво, и, изобличая его, написал "Опровержительные слова".
Феоф.: Хорошо сказал один из древних императоров, что не следует внимать обоими ушами обвиняющим, но одно ухо хранить открытым для оправдывающегося; вследствие этого никоим образом нельзя ни предпочитать ни обличать, не выслушав каждого из двух. Ибо то же самое на соборе [5] почти дословно изложил в своей речи Варлаам, и значимым среди его слов было: "Я был уязвлен и страдал душой", - надо понимать, под влиянием тех сочинений, которые ты упомянул. Против этого нам потребовалось немного слов, поскольку мы имели неопровержимое возражение на основании дел. Ибо мы, вынеся [на всеобщее рассмотрение], предъявили его сочинения, написание намного раньше, чем наши, и также имеющие отношение к разбираемой тяжбе, против которых и были направлены наши собственные. А он, изъяв их (свои сочинения - Пер.) из Фессалоники и уничтожив, как он по крайней мере думал, через год предъявил там написанное им самим против уже существующих наших возражений и легко убедил неосведомленных в том, что не он положил начало [нашему спору].
Но с большой легкостью он был обличен как лукавый лгун, поскольку все же [на Соборе] присутствовали мужи фессалоникийские, которые были прекрасно осведомлены в силу того, что они еще раз исследовали [вопрос] о начале [спора], а именно - по какой причине Варлаам выступил за четыре года до этого, когда он, вероятно, даже не знал, где вообще мы находимся, и не сообщался с нами в переписке. Вот тогда-то, настолько раньше [начала спора], он лицемерно находился в послушании у одного из в простоте монашествующих и из общения с ним изыскал повод к обвинениям [6], как и Соборный томос совершенно ясно это излагает для всех проявляющих интерес к этому делу. Итак, кто же положил начало спору? Разве не обвиняющий, разве не упрекающий? А таким явно был Варлаам. Поэтому разве не совершенно ясно, что не мы положили начало завязавшегося спора с ним? Разумеется, но он ли начал, мы ли - более всего заслуживает порицания, точнее же и вызывает отвращение нечестиво говорящий, а не просто начавший [спор].
3. Феот.: Ты совершенно прав. Ведь [для меня], несомненно, это было весьма полезно узнать, но вместе с тем и трудно понять, теперь же ничто не вызывает у меня больше сомнения, ибо я вполне постиг, сколь велики богословские заблуждения этого человека. Но поскольку они обширны и многообразны и все больше распространяются теми, кто их принял, я нуждаюсь в некоем как можно более сжатом способе доказательства уже не для того, чтобы [самому] их осознавать, но чтобы прояснять и изобличать их [для других]. И я прошу тебя насколько возможно постоянно подсказывать мне такой путь, чтобы мы, идя по нему, [чувствовали, что] нас оружием обыдет истина, видели, как падут, выражаясь словами псалма, от страны [нашей] и одесную [нас], к нам же не приблизятся [7].
Феоф.: Непроста твоя просьба, о достойнейший, я ведь подобные вещи не способен ни сразу обозреть, ни выразить. Все же ради тебя, поскольку любовь внушает предпринимать то, что выше наших сил, я, надеясь получить в помощники Бога любви, постараюсь смастерить некий угломер [8] догматов, посредством которого могло бы быть уловлено различие между тем, что правильно, и тем, что неправильно. Он (угломер - Пер.), несомненно, и тебе покажется таковым, чтобы, прикладывая его к чему бы ты ни захотел, ты узнал истину относительно всего, а именно относительно вопросов, поднятых недавно, да и чуть ли не относительно вопросов, поднимавшихся с начала сотворения мира [9]. Это будет важным свидетельством, даже более того - доказательством возглашаемой нами истины против берущихся нам возражать и против ложных представлений, получающих все большее распространение. Ведь если будет доказано с применением одного и того же мерила (ό), что учения древних еретиков и тех, кто противоречит нам ныне, отнюдь не сходятся между собой, [но зато] согласуется между собой то, что православно от века, и то, что высказано нами недавно, - разве не ясно, какой удел отвести одному и другому?