Страница 49 из 102
Итак, «Мечты» - вот как трактуется выставкой «Из жизни Христа» то, пред чем умолкает рассудок, но что должно бы открываться творческому прозрению.
Д. Поленова это - все-таки мечты! Оно отказывается от своих собственных познавательных средств, чтобы рабски пресмыкаться пред надменным рационализмом и заискивающей улыбкой ловить его все отрицающую мефистофелевскую иронию. В.Д. Поленов продает первородное право непосредственного отношения искусства к христианской духовной реальности за чечевичную похлебку служения уже рационалистической интерпретации ееа; вместо работы по подлиннику,-работы, так сказать, с натуры, он работает по пересказам рационалистической критики, т. е. берет материал уже, так сказать, «из вторых рук». Это совсем не значит, что почтенный академик на самом деле руководился в своих работах рационалистическими комментариями к Евангелию; хотя это и возможно, но мы говорим не об этом: под «вторыми руками» мы разумеем его же собственную рассудочную спекуляцию, в которой и преломлялось (значит - искажалось) то, что он как художник должен бы был воспринимать непосредственной творческой интуицией. Верно, для такого восприятия мало одной силы творческого вдохновения: чтобы прочувствовать всю обаятельную реальность духовного мира, да еще воспроизвести ее в образах, необходимо общее средство вступления в мир духовный: это - подвиг, без которого врата духовного царства останутся навсегда закрытыми даже для гениальнейшего художника.
Поэтому, говорят, некотоые благочестивые художники сопровождают свои работы над иконами и картинами горячей молитвой и даже постом.
Когда я уже пересмотрел все картины «Из жизни Христа», у меня, вероятно, под влиянием стиля их названий, в голове складывалось такое выражение в стиле Евангельских изречений (Мф. 5, 20): если ваша художественная правда, к которой вашему вдохновению открыты все неизведанные пути творческой интуиции, не превзойдет лжи истасканного рационализма, то вы не войдете в светлые чертоги подлинной духовной истины.
В конце-концов, если принимать выставку «Из жизни Христа», как совокупность иллюстраций к Новозаветной священной истории, то придется констатировать, что эти иллюстрации трактуют жизнь Христа совсем не так, чтобы на поставленный в эпиграфе настоящей статьи вопрос ответить исповеданием ап. Петра: «Ты - Христос, Сын Бога Живого»; их художественный ответ в переводе на слова звучит заявлением столь несродного искусству рационализма: «Ты - мудрец, познавший истину» {...}
Примечания редактора
Печатается в сокращении по тексту одноименной брошюры: Сергиев Посад, 1915, 31 с., с илл. На титульном листе и обложке книги указано: «В пользу Комитета Ее Императорского Высочества Великой Княжны Татианы Николаевны для оказания временной помощи пострадавшим от военных бедствий».
Александр Васильевич Ремезов († 1917) в 1913-1915 гг. исполнял должность доцента в Московской духовной академии. Ушел добровольцем на фронт.
а Аллюзия на библейский рассказ о том, как Исав, старший сын Исаака, продал свое первородство брату Иакову за чечевичную похлебку (Быт. 25, 29-34).
УМОЗРЕНИЕ В КРАСКАХ. Вопрос о смысле жизни в древнерусской религиозной живописи. Евгений Трубецкой.
I
Вопрос о смысле жизни, быть может, никогда не ставился более резко, чем в настоящие дни обнажения мирового зла и бессмыслицы.
Помнится, года четыре тому назад я посетил в Берлине синематограф, где демонстрировалось дно аквариума, показывались сцены из жизни хищного водяного жука. Перед нами проходили картины взаимного пожирания существ - яркие иллюстрации той всеобщей беспощадной борьбы за существование, которая наполняет жизнь природы. И победителем в борьбе с рыбами, моллюсками, саламандрами неизменно оказывался водяной жук, благодаря техническому совершенству двух орудий истребления: могущественной челюсти, которой он сокрушал противника, и ядовитым веществам, которыми он отравлял его.
Такова была в течение серии веков жизнь природы, такова она есть и таковою будет в течение неопределенного будущего. Если нас возмущает это зрелище, если при виде описанных здесь сцен в аквариуме в нас зарождается чувство нравственной тошноты, это доказывает, что в человеке есть зачатки другого мира, другого плана бытия. Ведь самое наше человеческое возмущение не было бы возможно, если бы этот тип животной жизни представлялся нам единственной в мире возможностью и если бы мы не чувствовали в себе призвания - осуществить другое.
Этой бессознательной, слепой и хаотичной жизни внешней природы противополагается в человеке иное, высшее веление, обращенное к его сознанию и воле. Но, несмотря на это, призвание пока остается только призванием: мало того, сознание и воля человека на наших глазах низводятся на степень орудий тех темных, низших животных влечений, против которых они призваны бороться. Отсюда - то ужасающее зрелище, которое мы наблюдаем.
Чувство нравственной тошноты и отвращения достигает в нас высшего предела, когда мы видим, что, вопреки призванью, жизнь человечества в его целом поразительно напоминает то, что можно видеть на дне аквариума. В мирное время это роковое сходство скрыто, замазано культурой; напротив, в дни вооруженной борьбы народов оно выступает с цинической откровенностью; мало того, оно не затемняется, а, наоборот, подчеркивается культурой: ибо в дни войны самая культура становится орудием злой, хищной жизни, утилизируется по преимуществу для той же роли, как челюсть в жизни водяного жука. И принципы, фактически управляющие жизнью человечества, поразительно уподобляются тем законам, которые властвуют в мире животном: такие правила, как «горе побежденным» и «у кого сильнее челюсть, тот и прав», которые в наши дни провозглашаются как руководящие начала жизни народов, суть не более и не менее как возведенные в принципы биологические законы.
И в этом превращении законов природы в принципы,- в этом возведении биологической необходимости в этическое начало- сказывается существенное различие между миром животным и человеческим,- различие не в пользу человека.
В мире животном техника орудий истребления выражает собою простое отсутствие духовной жизни: эти орудия достаются животному как дар природы, помимо его сознания и воли. Наоборот, в мире человеческом они - всецело изобретения человеческого ума. На наших глазах целые народы все свои помыслы сосредоточивают преимущественно на этой одной цели- создания большой челюсти для сокрушения и пожирания других народов. Порабощение человеческого духа низшим материальным влечением ни в чем не сказывается так сильно, как в господстве этой одной цели над жизнью человечества,- господстве, которое неизбежно принимает характер принудительный. Когда появляется на мировой арене какой-нибудь один народ-хищник, который отдает все свои силы технике истребления, все остальные в целях самообороны вынуждены ему подражать, потому что отстать в вооружении - значит рисковать быть съеденными. Все должны заботиться о том, чтобы иметь челюсть, не меньшую, чем у противника. В большей или меньшей степени все должны усвоить себе образ звериный.
Именно в этом падении человека заключается тот главный и основной ужас войны, перед которым бледнеют все остальные. Даже потоки крови, наводняющие вселенную, представляют собою зло меньшее по сравнению с этим искажением человеческого облика!
Всем этим с необычайной силой ставится вопрос, который всегда был основным для человека,- вопрос о смысле жизни. Сущность его - всегда одна и та же: он не может изменяться в зависимости от тех или других преходящих условий времени. Но он тем определеннее ставится и тем яснее сознается человеком, чем ярче выступают в жизни те злые силы, которые стремятся утвердить в мире кровавый хаос и бессмыслицу.
В течение беспредельной серии веков в мире царствовал ад-в форме роковой необходимости смерти и убийства. Что же сделал в мире человек, этот носитель надежды всей твари, свидетель иного высшего замысла? Вместо того, чтобы бороться против этой «державы смерти», он изрек ей свое «аминь». И вот, ад царствует в мире с одобрения и согласия человека,- единственного существа, призванного против него бороться: он вооружен всеми средствами человеческой техники. Народы живьем глотают друг друга: народ, вооруженный для всеобщего истребления,- вот тот идеал, который периодически торжествует в истории. И всякий раз его торжество возвещается одним и тем же гимном в честь победителя,- «кто подобен зверю сему!»