Страница 2 из 5
Именно в этой идеологической атмосфере зародилась первая попытка “философии русской истории” Русская историософия началась сразу с отходной Мрачный, безотрадный, удручающий пессимизм чаадаевского первого “Философического письма” внушен был именно тем, что “мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода” и не жили общею с ними жизнью “Наша история ни к чему не примыкает, ничего не уясняет, ничего не доказывает” Мы ничего не делали “о ту пору, когда в борьбе энергического варварства северных народов с высокой мыслью христианства складывалась храмина современной цивилизации”, — “и ничто из происходившего в Европе не достигало до нас” “Весь мир перестраивался заново, а у нас ничего не созидалось, мы по-прежнему прозябали, забившись в свои лачуги, сложенные из бревен и соломы” “Придя в мир, подобно незаконным детям, без наследства, без связи с людьми, жившими на земле раньше нас, мы не храним в наших сердцах ничего из тех уроков, которые предшествовали нашему собственному существованию” “Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня” и потому, не восприняв ничего “из преемственных идей человеческого рода”, не имея “внутреннего развития”, “мы все имеем вид путешественников”, “мы растем, но не созреваем” “Мы так странно движемся во времени, что с каждым нашим шагом вперед прошедший миг исчезает для нас безвозвратно”, “каждая новая идея бесследно вытесняет
старые”, “в нашем мозгу не образуются те неизгладимые борозды, которые последовательное развитие проводит в умах и которые составляют их силу” И вполне естественно, “что ни одна полезная мысль не родилась на почве нашей родины, ни одна великая истина не вышла из нашей среды” ибо мы совершенно лишены “преемственного идейного наследства” рода человеческого “Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества”, “мы некоторым образом — народ исключительный” И если бы мы захотели отказаться от этого сомнительного и тягостного преимущества, если бы мы захотели войти в историю и в ней “занять положение, подобное положению других цивилизованных народов — мы должны (были бы) некоторым образом повторить у себя все воспитание человеческого рода”, заново и вкратце Так на почве всемирного плана человеческой истории рождалось русское “западничество” Это был уже не здравый смысл “Царя-мастерового”, и не стихийный Drang nach Westen, не бытовая европеизация, а подлинная историософия национальной судьбы Раз нет предков кровных, надо их добыть, нужно добиться усыновлением доступа в “одно из великих семейств рода человеческого” Эти семейства нечто в роде ковчега Ноева “не попавшие внутрь его обречены на гибель, на безвестность, на бесплодность
Наоборот. “Мы никогда не жили под роковым давлением логики времен”, писал он в своей “Апологии сумасшедшего”, — никогда мы не были ввергаемы всемогущею волею в те пропасти, какие века вырывают перед народами. Воспользуемся же огромным преимуществом, в силу которого мы должны повиноваться только голосу просвещенного разума, сознательной воли”. Так неимение исторического наследства из позорной нищеты превращается в бесценное богатство. Старая почва слишком насыщена “воспоминаниями”, слишком засорена отбросами долгих веков жизни, и новым росткам приходится всходить на “истощенной почве”, пробиваться среди теснящихся состарившихся уже побегов.
“Прошедшее Запада обязывает его, — писал Герцен. — Его живые силы скованы круговой порукой с тенями прошедшего... Светлые человеческие стороны современной европейской жизни выросли в тесных средневековых переулках и учреждениях: они срослись со старыми доспехами, рясами и жильями, рассчитанными совсем для другого быта, — разнять их опасно, те же артерии пробегают по ним. Запад в неудобствах наследственных форм уважает свои воспоминания, волю своих отцов. Ходу его вперед мешают камни, — но камни эти памятники гражданских побед или надгробные плиты”. Запад — “страна только прошлого”, страна установившаяся и потому уже не двигающаяся более. Все силы уходят на охрану дедовских богатств и на чистку музейных сокровищ.
Но никакие культурные богатства не могут заменить неудержимой импульсивности юного роста. “Sero venientibus ossa” [2] �
Такой ход мысли повторялся в русском сознании неоднократно со времен Чаадаева и до Соловьева и Достоевского, — разгоняя беспощадный призрак “неисторичности”. “Славянофилы” не хуже “западников” ощущали, “как прекрасен был тот Запад величавый”, где “в ярких радугах сливались вдохновенья и Веры огнь живой потоки света лил”... Недаром славянофильские уста обронили крылатое слово — “страна святых чудес”... Они страстно исповедывали “Европу” своим “вторым отечеством”. Но они знали также, что “все это давно уже кладбище и никак не более”; правда, это — “самое дорогое кладбище”, “дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг”, что невольно подгибаются колени и навертываются слезы на глазах. И не те же ли самые — почти буквально — слова говорил Герцен в лице Тургенева русским “западникам”. “Вы любите европейские идеи, — люблю и я их, — это идеи всей истории. Это надгробный памятник, на котором написано завещание не только вчерашнего дня, но Египта, Индии, Греции и Рима, католицизма и протестантизма, народов римских и народов германских”. Все это — “редкость, саркофаг, пышный след прошедшей жизни”... Вся “европейская культура”, весь этот блеск и шум “цивилизации”, потрясающий и поражающий чувства, все это — прошлое, а не грядущее.
“Ветер с Западной стороны слезы навевает”, — скажет через несколько десятилетий Вл.Соловьев. Да, но и только слезы, слезы умиленной благодарности отжившему и умирающему миру, следы примирения. Пусть “из края мертвецов сердце не вернулось”: новой “властительной мысли и слова” оно будет ждать из другой, тоже новой страны... Старая рождает стимулы к действию лишь по контрасту.
Давно уже стало избитым, что поэты не создаются обучением: они рождаются. Но никому еще не удалось внушить человеческим массам, что культуре нельзя научиться, что ее нельзя “усвоить”, “перенять”, “унаследовать”, что ее можно только создавать, творить свободным напряжением индивидуальных сил. “Культурная традиция” — в этом выражении и заключается роковая двусмысленность. Natura non facit saltus [3] — исторически это ложь. Наоборот, история вся состоит из “прыжков”. Продолжает культурное преемство только тот, кто его обновляет, кто претворяет предания в свою собственность, в неотъемлемый элемент своего личного бытия, и как бы создает его вновь. “Творцы, вы, высшие люди, — говорил Заратустра, — можно быть беременным только собственным ребенком”... Когда прекращаются исторические “мутации”, непредвиденное возникновение новых форм существования, тогда культура умирает, и остается один косный быт И вот быт, действительно, передается по наследству. Быт — это застывшая культура, воплощенные идеи, — воплощенные и оттого потерявшие свою собственную жизнь, свой самостоятельный ритм. Быт слагается не сразу, он выковывается иногда столетиями; но когда, наконец, он образовался, это значит, что жизнь пока, по этой линии развития, исчерпала себя, толкнулась о какой-то внутренний свой предел. Культура и есть ничто иное, как еще не готовый быт, быт in statu nascendi [4].
“Там, где вид сложился, — писал Герцен, — история прекращается, по крайней мере, становится скромнее, развивается исподволь... в том роде, как и планета наша. Дозревши до известного периода охлаждения, она меняет свою кору понемногу; есть наводнения, нет всемирных потопов; есть землетрясения там-сям, нет общего переворота...
Моллюск не домогается стать раком, рак — форелью; если бы можно было предположить животные идеалы, то идеал рака был бы тоже рак, но с совершенным организмом”... “Складывающийся вид, порываясь выше сил, отставая ниже возможностей, мало-помалу уравновешивался, умерялся, терял анатомические эксцентричности и физиологические необузданности, приобретая за то плодовитость и начиная повторять, по образу и подобию первого остепенившегося праотца, свой обозначенный вид и свою индивидуальность”. — “Еще поколение, и нет больше порывов, все принимает обычный порядок, личность стирается, смена экземпляров едва заметна в продолжающемся жизненном обиходе”. И “пока одни успокаиваются в достигнутом, развитие продолжается в несложившихся видах возле, около готового, совершившего свой цикл вида”.