Страница 51 из 79
«Папа, как смог этот маленький человечек забраться в телевизор?»
Этот вопрос мучает меня самого с тех пор, как я впервые увидел этого маленького человечка на экране. Тем более, что ни один ребенок не может обойтись без этого вопроса. Я пытался как–то улизнуть от него, ссылаясь на световые и звуковые волны, но это помогло мне продержаться всего одну минуту. А ведь дело заключалось в том, что я просто не знал ответа. С тех пор я никогда не пытаюсь ответить на такие вопросы, а честно признаюсь в том, что я не знаю. Я никогда не лгу детям и не пытаюсь их обмануть, хотя по отношению к самому себе проделывал это неоднократно.
Тем более, что это бесполезно: маленькие дети великолепные психологи и видят нас, взрослых, буквально насквозь. И никакому взрослому не стоит даже и пытаться обмануть ребенка. Сам я уже слишком стар и у меня просто нет времени на такое бессмысленное занятие.
Однако вернемся к «маленькому человечку в телевизоре».
Люди моего поколения просто очарованы этим замечательным устройством, ведь мы родились в те времена, когда небо еще не кишело самолетами, а дома — телевизорами. Поверите ли вы в то, что когда я слышу звук пролетающего самолета, то непременно поднимаю голову?
Разумеется, телевизор очаровывает не той чушью, которую по нему показывают, а самим фактом изображения. Это и есть вопрос о том, каким образом маленький человечек сумел туда забраться.
Что же мы фактически делаем, когда дети задают нам один из своих великолепных вопросов, на которые невозможно найти ответа? Да, разумеется, говорим так: «Смотри, детка, какой замечательный игрушечный грузовик, возьми его и иди играй».
Маршалл Маклухан обычно говорил, что миниатюризация — это искусственная форма, очень высоко оцениваемая взрослыми. Но по отношению к ребенку это неверно, и он может принять нас за сумасшедших.
«Это — грузовик? — думает трехлетний малыш, держа его в своих ручонках. — Но ведь они же говорили мне, что грузовик такой большой, что, когда он проезжает мимо дома, дрожат стекла И пахнет выхлопными газами. А если оказаться у него на пути, то он тебя просто собьет и раздавит. Так неужели это — грузовик?»
К счастью, все дети — лингвистические гении, поэтому в конце концов он решит так: «Они больше меня и называют это грузовиком. Ну что ж, тогда и я буду называть его так».
Так что же произойдет после того, как мы дадим ему игрушечный грузовик? Ну, все и так это знают: малыш поиграет с ним пару минут, а потом заскучает и отбросит его прочь.
Заметив это, мы сделаем глубокомысленный вывод: у ребенка недостаточная концентрация внимания. Я — большой и могу сконцентрироваться на длительное время, он — маленький и не может. У меня большой мозг, у него маленький, все ясно.
Насколько же мы самонадеянны и слепы! Мы видим только то, что, как нам кажется, мы и должны видеть. Присмотримся к реальному положению вещей. И вот тогда в поведении, которое мы приняли за результат неразвитых способностей малыша, мы увидим его блестящий познавательный потенциал.
У детей есть пять способов познания мира: слух, зрение, вкус, осязание, обоняние. Столько же способов имеем и мы с вами.
Итак, мы дали ребенку игрушечный грузовик, который он никогда до этого не видел. Если же он уже видел эту игрушку, то немедленно отбросит ее прочь и потребует что–нибудь новенькое. Мы даем ему новую игрушку, в надежде занять его внимание. Прежде всего он осматривает ее (вот почему они раскрашены в яркие цвета), затем прислушивается к ней (вот почему их конструируют так, чтобы они производили какой–то шум), ощупывает (поэтому они не должны иметь острых краев), пробует на вкус (игрушки делают из безвредных материалов), и наконец обнюхивает (производители игрушек еще не додумались до того, чтобы придавать им приятный запах).
Таким образом, он изучил все свойства данной игрушки всеми доступными ему средствами, ему на это потребовалась всего одна минута. Но ведь ребенок не просто умен, он гениален. Для него осталось невыясненным еще одно обстоятельство — как и из чего сделана эта игрушка? Чтобы понять это, нужно ее разломать. И вот он пытается это сделать, но через минуту понимает, что у него ничего не получается — ведь игрушки специально делают прочными. Тогда он просто отбрасывает ее.
Существуют два способа, при помощи которых мы, взрослые, с удовольствием отбиваем у ребенка тягу к познанию. Первый — это делать игрушки так, чтобы их невозможно было разломать. Второй — помещать его в такое замкнутое пространство (например, в детский манеж), откуда он не может ни до чего дотянуться.
Он отчаянно пытается познавать, а мы, не менее отчаянно, пытаемся заставить его играть. И несмотря на все наши усилия, ребенок все же преуспевает в познании того, что непременно должно быть познано. Познав игрушку, он не играет с ней, а просто отбрасывает ее в сторону. По нашим наблюдениям, этот процесс продолжается полторы минуты.
Взрослые, наблюдая за действиями малыша, направленными на познание и развитие, приписывают их его неразвитости. Но если им задать вопрос: «Сколько же времени нужно смотреть на игрушку?» — то ответ будет таким: «Столько, сколько достаточно, чтобы понять, что она из себя представляет».
Если этот ответ верен, то я могу признаться, что еще ни разу не встречал взрослого, который бы смог в этом отношении превзойти малыша.
Пять путей ведут в мозг, только пять. Все, что ребенок познает в своей жизни, он делает с помощью этих путей. И все, что в свое время познал Леонардо, он познал с помощью тех же самых путей.
Глава 8. Все дети являются лингвистическими гениями
Когда дело касается детей, то взрослому высокомерию нет конца. И здесь мы снова сталкиваемся с засохшим от старости мифом.
Дети не такие большие и не такие толстые, поэтому они, разумеется, и не столь одарены, как я. Не такие большие? Чистая правда. Не такие толстые? Да уж, разумеется.. Не такие одаренные? Ха–ха–ха…
Пожалуй, самой трудной интеллектуальной задачей для любого взрослого является проблема изучения иностранного языка. Очень немногие справляются с ней настолько успешно, что могут бегло говорить на другом языке. Количество взрослых, которые свободно владеют иностранным языком и говорят без акцента, поистине ничтожно. И эти немногие люди, которые сумели овладеть языком уже в зрелом возрасте, служат предметом восхищения и зависти остальных.
Для меня самого проблема бегло говорить на иностранном языке не представляет никаких затруднении. Мне нравится говорить на португальском, итальянском и японском, но это и все, что я могу. То подолгу, а то понемногу я жил более чем в ста странах мира, но так и не смог научиться говорить грамматически правильно и без акцента на языках этих стран. И это не значит, что я не пытался — я прилагал множество усилий, чтобы достичь этого.
У меня есть разговорники на пятидесяти языках мира, которыми я пользовался. Кстати, жители других стран даже и не ждут от американцев или англичан, что те попробуют заговорить на их языке. Но если вы пытаетесь это сделать, к вам начинают относиться с симпатией. И чем хуже у вас получается, тем большую симпатию вы вызываете.
Я пользовался наибольшей симпатией. Однажды во Франции я сел в такси и попытался говорить по–французски, в результате получилось нечто вроде «я такси отель». Водитель глянул на меня через плечо и по–английски спросил: «В какой отель, Джек, вы хотите ехать?» Он говорил с американским акцентом и был немного моложе меня. И я узнал, что во время Второй мировой войны он был ребенком и жил в зоне, занятой американскими войсками.
Если какой–нибудь взрослый захочет быстро приобрести комплекс неполноценности, то все, что для этого надо сделать, — это посоревноваться в изучении иностранного языка с полуторагодовалым малышом.
Возьмем для примера преуспевающего тридцатилетнего человека, одаренного и духовно и физически. И давайте скажем ему: «Знаешь, Пит, мы решили послать тебя в небольшую деревушку в Центральной Италии. Ты пробудешь там полтора года, будешь жить в итальянской семье и все, что от тебя требуется, — это научиться говорить по–итальянски. Да, и захвати с собой своего полуторагодовалого малыша».
И вот они отправляются в Италию, причем один из них едет со вполне определенным заданием, а другой — просто так. Через полтора года наш блестящий молодой человек научится говорить по–итальянски с сильным американским акцентом. Его малыш тоже научится говорить по–итальянски, причем с тем итальянским произношением, которое отличает жителей именно этой деревушки, именно этой провинции Италии. И объяснить это обстоятельство очень просто: все дети — лингвистические гении. Для ребенка, который родился вчера в Филадельфии, английский язык пока является таким же иностранным, как немецкий или суахили.