Страница 25 из 44
Соседние казачьи полки — Кизлярский и Моздокский — тоже были на пути к полному переходу в старообрядчество. Православные церкви в станицах этих были ветхи и находились в запущенном и жалком состоянии. В станице Каргалинской, где стоял штаб-квартира Кизлярского полка, церковь была так ветха, что грозила падением, и ее пришлось подпереть со всех сторон. В таком же плачевном состоянии находились церкви в станицах Наурской и Ищерской, входивших в Моздокский полк.
Католические и армянские храмы в Кизляре и Моздоке затмевали своим блеском и богатой утварью православные церкви этих старейших городов Северного Кавказа.
По возвращении в Ставрополь владыка Иеремия горячо взялся за дело подъема религиозно-нравственного состояния линейного казачества. Он предполагал изыскать средства к восстановлению и украшению православных храмов в Кавказском линейном войске, заменить полуграмотное и невежественное духовенство богословски образованный, ходатайствовать об открытии упраздненного в свое время Моздокского викариатства. К сожалению, эта сторона его деятельности была грубо прервана в самом начале и владыку Иеремию постигло жестокое разочарование. Все началось с того, что он сообщил Кавказскому военному начальству о проживании в станице Червленой беглого попа — факт, который не мог быть терпим при сложившихся в Гребенском полку обстоятельствах. Командиру полка Суслову было приказано в связи с этим произвести дознание. Предупрежденному беглому попу удалось скрыться. Тем не менее среди казаков-гребенцев начались волнения. Они написали на архиерея жалобу, в которой обвиняли его в применении полицейских мер при удалении беглого попа. Введенный в заблуждение этим доносом Кавказский наместник Воронцов доложил Николаю I о том, что преосвященный Иеремия теснит гребенских линейных казаков, запрещает им разрешенное в 1836 г. царем богослужение по их обряду, не позволяет чинить их молитвенных домов и что, наконец, священник, служивший по их обрядам, «полицейскими мерами силой от них взят»...
В действительности, владыка Иеремия никогда даже не помышлял о таком запрещении, он хотел лишь оградить свою православную паству от темного влияния никому не ведомых личностей.
Еще до этого у него произошли распри с командующим Кавказским корпусом Нейгардтом. В ответ на доклад архиерея о совращении большого числа православных казаков в старообрядчество тот, отрицая этот факт, несправедливо утверждал, что линейные казаки уже при своем переселении на Кавказ придерживались старой веры. В столкновении владыки Иеремии с червленскими казаками крайне двусмысленно вел себя и наказный атаман Кавказского линейного войска Николаев. Он был в числе тех, кто плел сети тонкой интриги, направленной против архипастыря. Трудно теперь сказать, чем вызывалось неодобрительное отношение Николаева к предпринятым владыкой Иеремией мерам по пресечению свободной пропаганды старообрядчества среди линейных казаков. То ли тайной принадлежностью к этому толку, в чем его тогда обвиняла молва, то ли родственными связями с казаками старой веры, то ли просто религиозным равнодушием? Высказывается, впрочем, мнение, что Николаев не хотел раздражать и огорчать притеснениями линейных казаков-староверов, как первых пионеров Кавказа, боевые заслуги которых в деле его покорения были весьма велики.
В условиях тех лет, когда Кавказская воина была еще в полном разгаре, с точки зрения Николаева, было крайне рискованным шагом возбуждать против военных властей раскольничью часть линейных казаков. Пример некрасовцев, оказавших упорное сопротивление русским войскам на Кубани и впоследствии эмигрировавших в Турцию, был еще свеж в памяти... Не редки были также и случаи перехода казаков-старообрядцев к Шамилю, где образовалась даже целая станица из таких беглецов.
Владыке Иеремии пришлось вступить в нескончаемую переписку по поводу возводимых на него обвинений. Неоднократно и настойчиво теребил его запросами обер-прокурор Св. Синода граф Протасов: кем был взят беглый поп от гребенских казаков и по чьему распоряжению? В ответ владыка Иеремия резонно сообщал, что полицейские меры по взятию попа силою от него никак не зависели и что о применении таких мер, вообще не состоявших в его распоряжении, он ни у кого никогда не просил. По его мнению, два написанных о беглом попе секретных отношения к военному начальству, конечно, не могли быть сочтены «таковым распоряжением или мерою». В категорической форме владыка Иеремия отвергал самую возможность какого-либо бывшего у него намерения о взятии беглого попа силою. Он также твердо заверял графа Протасова о том, что и других стеснений гребенским казакам в отношении старообрядческого богослужения от него «чинимо не было». «Обвинения во всем этом епархиального начальства — есть некая подстройка ревностной и слепой приверженности некоторых к расколу»137.
Прикрываясь внешней лояльностью к военным и духовным властям, гребенцы-старообрядцы, опираясь на своих высоких покровителей, хитроумно рассчитали все свои шаги против епархиального начальства. Они хорошо понимали тогдашнее напряженное положение военных дел на Северном Кавказе, прекрасно сознавая, что в то боевое время нельзя было не считаться с гребенскими казаками, как с влиятельной силой, обладавшей неоспоримыми военными заслугами и блестящим боевым историческим прошлым. Военные власти Кавказа, став на защиту гребенцев, не только не поддержали владыку Иеремию на первых порах его деятельности, хотя бы тактичным разъяснением специфических особенностей Кавказа и задач линейного войска, но вероломно устроили ему тяжелую каверзу. В результате хитросплетенной тонкой интриги вскоре вообще было устранено влияние Кавказского епископа на церковную жизнь Кавказского линейного казачьего войска.
При деятельном участии Николаева, в связи с утверждением нового положения о Кавказском линейном войске, указом Св. Синода от 19 июля 1845 года неожиданно все православное духовенство около 100 линейных казачьих станиц было отделено от Кавказской епархии и подчинено обер-священнику Кавказского отдельного корпуса Михайловскому. Центром церковного управления для него теперь стал Тифлис, который во время кавказских войн был даже менее доступен, чем прежние центры Астрахань и Новочеркасск. Количество приходов, оставшихся в Кавказской епархии после этого «разделения» церквей стало совсем незначительным, охватывая лишь Черноморию и часть Ставрополья. Отпали и замыслы о восстановлении Моздокского викариатства для руководства линейным духовенством. Гребенские старообрядцы ликовали, одержав «победу» над архиереем. Среди смущенных единоверцев началось движение в сторону сближения со старообрядцами. Единоверческая церковь в станице Ессентукской стала пустеть и приходить в упадок. Старообрядцы, побывав на архиерейской службе владыки Иеремии, дошли до того, что стали его самого склонять перейти на их сторону...
Уязвленный хитрой интригой, владыка Иеремия крайне болезненно воспринял постигший Кавказскую епархию коварный удар. Архипастырский жезл зашатался в его руках. С горечью он писал Кавказскому наместнику князю М. С. Воронцову, пригласившему архиерея приехать к нему в Кисловодск, что он лишен этой возможности, т. к. по пути туда ему пришлось бы ехать по чужим приходам... Владыка Иеремия был очень удручен тяжелыми последствиями расчленения его молодой, едва успевшей стать на ноги епархии, создавшейся ненормальной двойственностью в духовном руководстве Кавказской паствой и в управлении церковными делами.
В Ставрополе — «городе креста» — на плечи владыки Иеремии поистине выпало несение тяжелого креста. Эта тяжкая ноша настолько подломила его, что он стал ходатайствовать об увольнении его с Кавказской кафедры. Однако Протасов просил владыку не оставлять Кавказской епархии, говоря, что «он не сомневается в том, что пламенное усердие преосвященного Иеремии к церкви придает ему силы к новым подвигам на поприще, на котором Святейший Синод признает служение его истинно полезным». В ответ владыка Иеремия писал, что «если исполнение его желания признается несвоевременным и сам он еще почитается небесполезным, то готов остаться на настоящем поприще сколько то будет возможно»138.