Страница 21 из 70
Школа эта была разрушена при императорах–иконоборцах. Наставников сожгли заживо; простые христиане рисковали жизнью, спасая шкуру дракона длиною в сто двадцать футов, на которой были записаны золотыми буквами поэмы Гомера. Церковная живопись предавалась огню. Тупые ересиархи, имевшие много общего с пуританами Кромвеля, яростно рубили саблями мозаики Богородичной церкви и Влахернского дворца в Константинополе[279]. Гонения столь усугубились, что распространились даже на самих художников: им было под страхом смерти запрещено продолжать свои занятия. Монах Лазарь мужественно принял мучения за свое искуество. Напрасно Феофил повелел сжечь художнику руки, чтобы он не мог держать кисть. Брошенный в подземелье церкви святого Иоанна Крестителя, монах нарисовал искалеченными руками великого святого, к заступничеству которого взывал[280]; этот монах, без всякого сомнения, достоин стать покровителем всех художников и войти в ту великую семью, которую воля Господня возвышает над людьми.
Под властью готов и лангобардов христианство по–прежнему протягивало талантам руку помощи[281]. Об этом лучше всего свидетельствуют церкви, построенные при Теодорихе, Лиутпранде и Дезидерии. Тот же религиозный дух вдохновлял Карла Великого; церковь Апостолов, возведенная по воле этого великого государя во Флоренции, по сей день почитается прекрасным памятником архитектуры [282].
Наконец, к XIII веку христианская религия, преодолев тысячу преград, явила миру торжество муз. Все создавалось для церкви и под покровительством пап и правоверных государей. Буше, грек по национальности, был первым архитектором[283], Николя первым скульптором, а Чимабуэ первым художником, которые ощутили красоту древних руин Рима и Греции. С тех пор изобразительные искусства развивались стараниями разных мастеров и благодаря разным талантам вплоть до эпохи Льва X, когда, как два солнца, воссияли миру Рафаэль и Микеланджело.
Естественно, мы не ставим себе целью написать подробную историю изобразительного искусства. Мы лишь стремимся показать, что христианство больше, чем любая другая религия, благоприятствует развитию живописи. Легко доказать три вещи: I) что в христианской религии, по природе своей исполненной духовности и таинственности, живопись находит прекрасный идеал, более совершенный и божественный, чем тот, что рождается из поклонения идолам; 2) что, облагораживая уродливые страсти или борясь с ними, религия эта сообщает человеческому облику больше возвышенности; она прозревает во плоти душу и напоминает ей о ее земных оковах; 3) наконец, что этой религии живопись обязана такими прекрасными, богатыми, драматическими, трогательными сюжетами, каких не найти в мифологии.
Два первых положения были достаточно подробно рассмотрены, когда речь шла о поэзии, поэтому теперь мы займемся лишь третьим.
Глава четвертая Сюжеты картин
Основные положения.
1. Художники нового времени не чуждаются античных сюжетов — таким образом, они черпают сюжеты и в мифологии и в Священном писании.
2. Христианство гораздо больше вдохновляет гений, чем языческие вымыслы, — недаром нашим великим художникам, как правило, лучше удавались картины на сюжеты из Священного писания, чем на сюжеты из языческой мифологии.
3. Искусствам, основанным на подражании, подобает избегать изображения современных костюмов; однако облачение католических священнослужителей не уступает в благородстве античным одеждам [284].
Павсаний, Плиний и Плутарх оставили нам описания картин греческой школы. Главные творения Зевксиса— Пенелопа, Елена и Эрот[285]; Полигиот запечатлел на стенах Дельфийского храма гибель Трои и Одиссея в подземном царстве[286]. Евфранор изобразил двенадцать богов, Тезея, дарующего законы, и битвы при Кадмее, Левктрах и Мантинее[287]; Апеллес — Венеру Анадиомену, которую наделил чертами Кампаспы[288], Эгион — брак Александра и Роксаны[289], а Тимант — принесение в жертву Ифигении[290].
Сравните эти сюжеты с христианскими, и вы увидите, насколько первые уступают вторым. Например, жертвоприношение Авраама трогает нас не меньше, чем принесение в жертву Ифигении, но зато в нем больше простоты: здесь нет ни воинов, пи скопления народа, ни суматохи — ничто не отвлекает внимание от главного события. Мы видим вершину горы; столетнего старца; нож, занесенный над единственным сыном; руку Господа, останавливающую руку отца. События Ветхого завета легли в основу росписей наших храмов; патриархальные нравы, восточные одежды, первозданное величие животных Азии и ее пустынь благоприятствуют живописи.
Новый завет изменяет дух изобразительного искусства. Не умаляя его величия, он прибавляет ему нежности. Кто не восхищался многократно «Рождеством», «Мадонной с младенцем», «Бегством в Египет», «Коронованием терновым венцом», таинствами, деяниями апостолов, «Снятием с креста», «Оплакиванием Христа». Празднества в честь Вакха и Венеры, похищения, метаморфозы — разве могут они трогать сердца так, как картины на сюжеты из Священного писания? Христианство всюду показывает нам добродетель и страдания, между тем как политеизм воспевает пороки и наслаждения. Наша религия— это наша история: именно ради нас разыгралось в мире столько трагических представлений; мы сами принимаем участие в сценах, которые живописует нам кисть художника, и в картинах, вдохновленных христианством, проявляются все самые нравственные и трогательные качества человека. Славься во веки веков, религия Иисуса Христа, ты, что изобразила распятого Царя Царей в Лувре, страшный суд в зале суда, воскресение в больнице и рождество Христово в приюте, где растут дети, покинутые отцами и матерями!
Одним словом, мы можем повторить то, что сказали выше об эпических поэмах: христианство — кладезь сюжетов, несравнимо более драматических, нежели сюжеты мифологические. Именно религия даровала нам художников, подобных Клоду Лоррену; ей же обязаны мы Делилями и Сен–Ламберами. Но к чему столь пространные рассуждения: пройдите по залам Лувра и попробуйте сказать, что дух христианства не благоприятствует изящным искусствам!
Глава пятая Скульптура
Все, что мы сказали о живописи, за исключением некоторых различий, связанных с техникой ремесла, распространяется и на скульптуру.
Статуя Моисея в Риме работы Микеланджело[291]; «Адам и Ева» Баччио во Флоренции; группа «Обет Людовика XIII» Кусту в Париже[292]; «Святой Дени» его же работы; надгробие кардинала Ришелье[293] — плод гения Лебрена и Жирардона; памятник Кольберу, исполненный Куазево и Тюби по эскизу Лебрена[294]; «Христос», «Оплакивание» и «Восемь апостолов» Бушардона[295] и многие другие произведения религиозной скульптуры показывают, что христианству дано оживлять не только полотно, но и мрамор.
Однако желательно, чтобы в будущем скульпторы исключили из надгробий скелеты; это противоречит духу христианства, рисующего кончину праведника столь прекрасной.
Следует также избегать изображения мертвого тела[296][297] (сколь совершенным бы ни было исполнение) и тяжких недугов, уродующих человеческое естество[298][299]. Быть может, воин, в расцвете лет испускающий дух на поле битвы, великолепен, но художнику не пристало изображать тело, изнуренное болезнями, если только его не преобразило чудо, как на картине, изображающей святого Карла Борромео[300][301]. Пусть же в надгробии христианина слезы родственников и всеобщая скорбь соседствуют с улыбкой надежды и небесными радостями: такая гробница, сопрягающая преходящее и вечное, будет достойна восхищения. Смерть может быть изваяна здесь лишь в образе ангела, в чьих чертах суровость сочетается с добротою: ибо гробница праведника должна быть такова, чтобы хотелось воскликнуть вслед за апостолом Павлом: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?»[302]
Глава шестая Архитектура. — Дом Инвалидов
Рассуждения о влиянии христианства на изящные искусства не требуют ни особенной тонкости, ни особого красноречия; памятники сами могут возразить хулителям христианской веры. Достаточно назвать собор святого Петра в Риме[303], святой Софии в Константинополе [304] и святого Павла в Лондоне[305], чтобы доказать, что религия подарила нам три шедевра архитектуры нового времени.
В зодчестве, как и во всех других искусствах, христианство восстановило истинные пропорции. Наши храмы, превосходя по величине афинские, но уступая мемфисским, держатся той золотой середины, что отличает царство красоты и вкуса. В куполе, неизвестном древним, религия счастливо соединила смелость готической архитектуры с простотой и изяществом архитектуры греческой.[306].