Страница 1 из 1
"Я хочу говорить только о том, что созрело у меня в душе..."
"Я хочу говорить только о том, что созрело у меня в душе..."
Митрополит Антоний Сурожский
Содержание
Информация о первоисточнике
Из личной беседы с митрополитом Антонием
Информация о первоисточнике
При использовании материалов библиотеки ссылка на источник обязательна.
При публикации материалов в сети интернет обязательна гиперссылка:
Интернет-издание Электронная библиотека "Митрополит Сурожский Антоний"
(mitras.ru/).
Преобразование в форматы epub, mobi, fb2
"Православие и мир. Электронная библиотека" (lib.pravmir.ru).
Из личной беседы с митрополитом Антонием
У
меня очень ясное, яркое чувство, — нет, скорее
темное чувство, — что, вступая в третье
тысячелетие, мы вступаем в какую-то темную,
сложную, в некотором смысле нежеланную пору. Что
касается до церковности, вера должна оставаться
цельной, но мы не должны бояться думать свободно
и высказываться свободно. Все это в свое время
придет в порядок; но если мы будем просто без
конца повторять то, что было сказано раньше,
давно, то все больше и больше людей будут
отходить от веры (я сейчас не столько о России
думаю, сколько вообще о всем мире); и не потому что
то, что раньше говорилось, неверно, а потому что —
не тот язык и не тот подход. Люди другие, времена
другие, думается по-иному. И мне кажется, что надо
вкореняться в Бога и не бояться думать и
чувствовать свободно. “Свободно” не означает
свободомыслие или презрение к прошлому, к
традиционному, но — Бог рабов не хочет. Я вас не
называю больше рабами, Я вас называю друзьями…
И мне кажется это страшно важно: что мы могли бы
думать и с Ним делиться. Есть очень многое, чем мы
могли бы делиться с Ним в новом мире, в котором мы
живем. Это очень хорошо и важно — думать
свободно, не стараясь приспосабливаться; нужно,
чтобы люди мыслящие и с широкой восприимчивостью
думали и писали.
Часто Церковь — я говорю
о духовенстве и тех людях, которые себя считают
сознательными мирянами — испуганы, боятся
сделать что-то “не то”. После всех этих лет,
когда не было возможности свободно думать и
говорить друг с другом и как бы перерастать XIX век, очень много
страха и желания непременно только повторять то,
что уже принято и как бы стало языком Церкви и мыслью
Церкви. Это должно рано или поздно перемениться.
Так что у Церкви сейчас
период, когда она, как мне кажется, с одной
стороны старается быть сугубо традиционной; а с
другой стороны люди все-таки, во-первых, не
подготовлены к этому, а во-вторых, некоторые
начинают думать, — и им не помогают думать. (Я
говорю в целом, не об отдельных людях). И не
упускаем ли мы момент, данную нам возможность стать —
из церковной организации — Церковью…
Сам я дошел сейчас до
такой черты, когда учености или богословского
образования все равно не могу получить, не могу
усовершенствовать; и хочу говорить только о том,
что созрело у меня в душе. Если по форме многим
это кажется неприемлемым, то по существу,
думаю, это не неприемлемо. Думаю, по существу я не
отхожу от духа Церкви, от духа святоотеческого
и т.д., но говорю на другом языке, другим людям. Я
думаю, что то же самое говорили о многих отцах. Уж
не беря Кирилла Александрийского, но о целом ряде
других: “новшество, фантазерство”… Этих слов
тогда не было, но подход был такой. Я думаю, что
сейчас у Церкви долгий кризис...
Когда кончилась
Советская Россия как таковая, я не то Патриарху,
не то кому-то писал: не ожидайте быстрых перемен в
сознании людей. Сейчас происходит то, что
случилось, когда евреи покинули Египет. Они вышли
на свободу, а свобода оказалась совсем
нежеланной. Люди говорили: к чему мы ушли? Где
котлы полные мяса и вкусных вещей? теперь у нас
только песок вокруг да еще что-нибудь, что мы
словим. Это одно. И второе: перейти из Египта в
землю обетованную можно было в несколько дней,
ну, неделю. Они бродили сорок лет; почему? потому
что Бог им определил бродить, пока не умрет все
поколение, которое выросло в рабстве, и пока не
вырастет то поколение, которое выросло на
свободе и в совершенно дикой обстановке, где была
только вера в Бога и ничего другого. По дороге они
забрели на Синай и получили Десятисловие, но все
рабское поколение должно было уйти.
И мне кажется, что то же
самое с Церковью. После всех этих лет, когда можно
было Церкви продолжать существовать только
крайней верностью всей форме, конечно, очень
страшно начать думать и начать ставить вопросы.
Удивительно, что в древности отцы Церкви только
этим и занимались, что вопросы ставили. Если они
ответы давали, то потому что сами же и вопросы
ставили. Ответы не падали с неба на
несуществующие вопросы. Причем вопросы, которые
были обращены к людям, окруженным язычеством, т.е. совершенно
инородным опытом и инородным мировоззрением. И
вот нам надо это принять в учет. В христианской
стране сейчас никто не живет. Есть герои духа и
люди верные Евангелию и т.д., но говорить о
странах, что они христианские или не
христианские, больше не приходится. Так же как
неверно говорить, скажем, о русском
православии.
Скажем, здесь [в Лондоне]
меня сейчас очень упрекает целая группа людей (не
очень многочисленная): вы, де, изменили русскому
православию, потому что строите не “РУССКУЮ”
Церковь… А я с самого начала говорил: мы строим —
Церковь как можно больше похожую на
первоначальную древнюю Церковь, когда людей,
абсолютно ничего общего между собой не имущих,
одно только соединяло: Христос, их вера. Стояли
рядом раб и господин, люди всех возможных языков.
К этому я стремился здесь: чтобы люди какие
угодно могли прийти и сказать — да, у нас общее
одно: Бог… И мне кажется, что в этом разрешение
проблемы. Потому что если мы начинаем говорить о
русском, греческом или ином православии, мы
теряем людей. Дело не в том, что “мы” как приходы
теряем людей. Но еще сорок с лишним лет назад я
говорил с епископом Иаковом Апамейским, очень
хорошим человеком, священником. Он мне говорил:
знаете, мы теряем полтораста человек молодежи в
год, потому что они отбились от греческого
языка… Я спрашиваю: почему их не посылать к нам?
— Нет, мы предпочитаем, чтобы они пропали, чем их
передать в “чужую” Церковь… Вот против чего я
боролся и буду бороться. Потому что нам нужны верующие,
— люди, которые встретили Бога. Я не говорю
в грандиозном смысле; не каждый может быть
апостолом Павлом, — но которые хоть в малой мере
могут сказать: я Его знаю! И он, и она, они тоже
нечто подобное знают, и мы можем вместе стоять,
даже если у нас обычаи иные. А обычаи тоже вещь
такая, которая перерабатывается не сразу.
Я хотел бы иметь
возможность еще один год провести русские
беседы, вернуться к каким-то основным вещам, но в
этих основных вещах, может быть, будут моменты,
которые не будут восприняты с симпатией… Отец
Георгий Флоровский мне как-то сказал: знаете, нет
ни одного отца, у которого нельзя найти ереси, за
исключением Григория Богослова, который был
такой осторожный, что ничего лишнего не сказал...
Так что у всех найдут что-нибудь. Но тогда возьми
то, что сказано и что тебе кажется неверным,
продумай, и скажи свое; причем не обязательно
раскритикуй, а скажи: вот, на основании того, что я
слышал, какие мысли мне приходят, и посмотрим,
как они дополняют или исправляют другое… Я
думаю, что очень важно, чтобы сейчас мы мыслили и
делились мыслями — даже с риском, что мы
заврёмся, — кто-нибудь нас поправит, вот и всё.
Помню, как я был смущен,
когда Николай Зернов пятьдесят лет назад мне
сказал: “Вся трагедия Церкви началась со
Вселенских соборов, когда стали оформлять вещи,
которые надо было оставлять еще гибкими”. Я
думаю, что он был прав, — теперь думаю, тогда я
был в ужасе. Это не значит, что Вселенские соборы
были не правы, но они говорили то, до чего они
дожились. И с тех пор богословы тоже до чего-то
дожились… Скажем, отца Сергия Булгакова считали
еретиком, а теперь многие совсем по-иному на него
смотрят. И то неправильно, и сё неправильно. Есть
у него вещи, которые неприемлемы, а есть и
наоборот…
(Опубликовано в газете
"Русская мысль" от 20-26 июля 2000)