Страница 2 из 3
Вместе с тем Блаватская и Безант говорят о необходимости «волевой молитвы» или «воли-молитвы»: «сильная молитва о совершении чего-либо желаемого есть только сильная воля и желание, имеющие своим результатом бессознательную Магию»19, «мы называем её волевой молитвой, и это скорее внутренняя команда, чем прошение… Это … оккультный процесс, которым конечные и обусловленные мысли и желания … переводятся в духовные повеления и волю … наша “волевая молитва” становится активной или творящей силой, по нашей воле производящей следствия… Мантра, или ритмически распеваемая молитва индусов, имеет именно такой смысл, поскольку брахманы считали себя выше обычных дэв или богов»20.
Как видим, основоположники теософии доходят до того, что переносят на христианские молитвы свойства мантр. Мантры – это наборы звуков, произнесённые в определённом порядке для получения всегда определённого магического результата21. Поэтому, как говорит Безант, мантру нельзя перевести, ведь перевод изменяет звучание слов. Именно этим Безант объясняет и горячо поддерживает существовавший в её время запрет Римо-Католической Церкви на употребление переведённых с латинского богослужебных последований: «молитвы были созданы людьми, обладающими особым (оккультным) знанием, действенность молитвы в основном обусловлена звуками, которые произнесены»22. Во «Введении в йогу» она говорит: «в римско-католической церкви … существуют мантры, которые не подлежат переводу, ибо, если вы измените последовательность и порядок звуков, мантра перестанет быть мантрой»23. Далее в тексте «Введения в йогу» следует место, примечательное тем, что в его русском переводе Е.Ф. Писаревой (председателя Калужского отделения Российского теософского общества начала XX века) в отличие от переводов мантр изменены не звуки, но гораздо более значительное – сам смысл. «If you translate the words, you may have a very beautiful prayer, but not a mantra.
Your translation may be beautiful inspired poetry, but it is not a living mantra»24 Писарева перевела: «Ваш перевод может быть прекрасной, вдохновенной поэзией, но не мантрой. Поэзия, вдохновенные молитвы, могут быть переведены, мантры же неизменяемы»25. Однако правильный перевод таков: «Если вы переведёте слова, то вы можете получить прекрасную молитву, но не мантру. Ваш перевод может быть прекрасной, вдохновенной поэзией, но не мантрой». В действительности Безант говорит вовсе не о том, что вдохновенные молитвы можно переводить, а о том, что молитва при переводе в лучшем случае может превратиться в хорошую поэзию, лишённую действенной духовной силы. В оригинале текста основоположница теософии определённо выказывает пренебрежение к молитве, для неё она, если не воспринимается и используется магически как мантра – всего лишь литературное произведение. Значение же молитвы как таковой отрицается. Е.Ф. Писарева устроила один из главных очагов теософской деятельности в России начала XX-го века, «Русский Адьяр», в своём имении Подборки, располагавшемся недалеко (в 18-ти верстах) от Оптиной Пустыни, где великие духовные светочи – преподобные старцы явили великую силу молитвы, засвидетельствовали перед миром её смысл как смиренного искания воли Божией, а не магической попытки установления господства своей самости над миром26.
Видимо из соображений мимикрии Писарева в переводе исказила смысл вышерассмотренного места в сторону сокрытия антихристианского противомолитвенного содержания.
Маг в теософском представлении оказывается выше Абсолюта - Парабрахмана. Ведь последний, будучи безличен, согласно онтологии теософии не имеет личностного свойства воли, тогда как маг её имеет. Получается, что человек своей свободной волей и разумом использует в своих целях неразумного, несвободного, безвольного Абсолюта. Абсолютом поэтому его и называть несправедливо, ведь как может быть таковым – совмещающим в себе всё самое возвышенное и величественное тот, кто находится по отношению к человеку в таком жалком и невыгодном положении.
В сравнении с теософской магической духовностью ярким положительным контрастом выступает гармоничная последовательность христианского православного духовного делания. Зиждясь на вере в личностного, имеющего свободную волю Бога, оно закономерно устанавливает в качестве фундамента духовной жизни необходимость согласования человеческой воли с волей своего Творца – Божьей волей. Поскольку воля людей в современном её состоянии растлена порчей идущего от Адама и Евы греха, Предание Церкви свидетельствует о необходимости отречься от своей человеческой воли в пользу следования воле Божией. Священномученик Петр Дамаскин говорит, что мы «можем спастись, если оставим свои хотения; если же не сделаем этого, то не будем иметь покоя и не можем познать и исполнять Божественной воли. Ибо наша собственная воля есть преграда, отделяющая нас от Бога, и если не разрушится преграда, то мы не можем познать и исполнять угодного Богу»27. Такое смиренномудрие является фундаментом христианской молитвы, положенным Самим Господом Иисусом Христом. В той молитве, которой Он научил учеников, говорится Небесному Отцу: «да будет воля Твоя и на земле, как на небе» (Лк. 11, 2). В противоположность этому «воля-молитва» теософии - утверждение своей воли над Абсолютом. По сути дела молитвой она вовсе и не является, ведь молитва – это прошение, теософ же ничего не просит - он командует, повелевает.
В данном случае употребление основоположниками теософии слова «молитва» является, конечно же, обманной мимикрией для магического действия, антогонистичного христианству.Джордано Бруно, «апостол теософии XVI века», как именует его Безант, по её словам был намного честнее. В ответ на предложение французского короля молиться в церкви на богослужении он в изложении основоположницы теософии ответил: «я не католик и не могу как честный человек, присутствовать на мессе»28. Да и сама Безант в дотеософские времена своей жизни была вполне честна в отрицании молитвы. Она писала тогда: «Я отказалась от молитвы как от кощунственного абсурда»29. Аналогична ситуация с отношением Безант и Ледбитера к таинствам Церкви, основанным на молитве. Они предприняли попытку перетолковать значение таинств, особенно Евхаристии, в магическом смысле30. Однако в дотеософские времена А. Безант была гораздо честнее: когда она разуверилась в их значении, то отказалась от таинства Причащения. Безрезультатно мать - христианка на коленях со слезами умоляла её причаститься. Анни гордо заявила: «Я решила не делать этого, каковы бы ни были последствия моего упрямства»31.
Впоследствие же, определённо отвергая христианство (вспомним приведённое выше заявление Безант о том, что она после принятия теософии стала ещё дальше от христианства, чем во времена атеизма) и важнейшие его составляющие - молитву, святые таинства, не желала признавать этого честно, обманно прикрываясь священными христианскими наименованиями и заявлениями, что в теософии нет «нет ничего, что бы отдаляло от Церкви и противоречило Крещению»32.
Магия открывает перед тем, кому кажется, что он знает причины вещей и может прикоснуться к тайным пружинам, приводящим в движение механизм природы, мира, перспективы, представляющиеся безграничными. «Магия как наука представляет собой знание … способа, посредством которого всезнание и всемогущество духа, и его власть над силами природы могут быть приобретены человеком, пока он ещё находится в теле. Магия как искусство есть применение этого знания на практике»33. Отсюда та притягательность, которой она обладает – это притягательность властолюбия, гордыни. И, несмотря на тягостное, мрачное состояние, неизменно возникающее в душе мага, перспектива обладать чрезвычайными возможностями, возвышающими адепта магии над другими, обычными людьми, властью над миром манят его, всё дальше затягивая на оккультном пути в духовную пропасть. Пользуясь выражением Д. Фаркухара можно сказать, система теософского оккультизма увлекает и держит своих адептов столь же сильно, как порок. Опыт преодоления кабалы теософского оккультизма показывает, что для обретения вновь свободы требуется очень большая духовная и умственная борьба34.