Иеромонах Исаак

«Ни одного церковного праздника мы не могли отпраздновать всей семьей, – сокрушался этот человек. – У них было Рождество, а у меня память святого Спиридона, у меня Рождество – у них Собор Иоанна Предтечи. Но это бы еще ничего. Хуже всего было сознавать – так нас учили, – что новостильники – еретики, и они пойдут в адскую муку. Шуточное ли дело: без конца слышать, что твоя жена и дети предали веру, присоединились к папе, что в Таинствах новостильной Церкви нет Благодати. Мы часами напролет беседовали на эти темы с женой, но договориться не могли. По правде сказать, у старостильников мне тоже не все нравилось. Особенно не нравилось, когда приезжали епископы старостильники и нас собирали для беседы с ними. О "прельщенных" – так они называли новостильников – они говорили без любви и без боли. Напротив, было такое чувство, что они ненавидят их и радуются, говоря, что те пойдут в вечную муку. Они были очень фанатичны. Когда беседа с ними заканчивалась, я чувствовал смущение и терял мир. Однако мне и в голову не могло прийти порвать со старостильниками. Я просто разрывался. Если бы так продолжилось еще какое то время, от расстройства я повредился бы умом.

Как то приехав в Грецию, я рассказал о мучившей меня проблеме своему двоюродному брату Янису, который предложил поехать на Святую Гору и встретиться со Старцем Паисием.

Когда мы пришли в "Панагуду", Старец, радостно улыбаясь, угостил нас лукумом и посадил меня рядом с собой. Я был в растерянности. Он вел себя со мной так, словно знаком со мной многие годы и знает обо мне все.

Его первый вопрос был таким: "Ну как ты там в Америке справляешься со своими автомобилями?" Я растерялся. (Забыл сказать, что в Америке я работал на автостоянках, и, естественно, вся моя работа была связана с автомобилями.)

"Справляюсь..." – только и мог пробормотать я, глядя на Старца глупыми глазами. "Сколько в вашем городе православных храмов?" – "Четыре", – ответил я и изумился еще раз.

"Там служат по старому стилю или по новому?" – спросил Старец, и меня ударила третья молния. Однако эта "молния", вместо того чтобы увеличить мою растерянность, как бы сроднила меня со Старцем, "приземлила" меня к его дарованию.

– В двух – по старому, а в двух – по новому, – ответил я.

– А ты в какой храм ходишь?

– Я хожу к старостильникам, а моя жена – к новостильникам.

– Слушай ка, – сказал Старец, – ты тоже ходи в тот храм, куда ходит твоя жена. – Старец произнес эти слова "со властью", авторитетно и хотел объяснить мне что то еще. Однако вдруг я осознал, что этот вопрос для меня уже закрыт. Объяснения и аргументы были уже не нужны. Со мной произошло что то необъяснимое, что то Божественное, с души упал тяжелый камень и улетел далеко далеко. Как по ветру разлетелись все старостильнические аргументы, угрозы и "отлучения" новостильников. Я ощущал в себе Благодать Божию, которая через этого святого мужа действовала во мне и наполняла меня миром, к которому я стремился много лет. То необыкновенное состояние, которое я переживал, наверное, отразилось и на моем лице.

Скорее всего, выражение моего лица заставило Старца на какое то время остановиться. Но потом он продолжил свою речь и дал мне некоторые объяснения. Возможно, он сделал это для того, чтобы я передал его слова другим. А может быть, для того, чтобы я использовал эти доводы для себя самого во время искушения, когда состояние переживаемой мной в те минуты небесной радости пройдет.

"Конечно, – говорил Старец, – и мы на Святой Горе живем по старому календарю. Но мы – другое дело. Мы едины с Церковью, со всеми Патриархатами, со всеми Поместными Церквами – как с теми, кто живет по новому календарю, так и с теми, кто придерживается старого. Мы признаем Таинства этих Церквей, а они признают наши Таинства. Их священники сослужат с нашими священниками. А вот несчастные зилоты от Церкви откололись. Большинство из них имеют и благоговение, и бескомпромиссность, и подвижнический дух, и ревность по Богу. Только их ревность нерассудительна, она "не по разуму". Некоторые были вовлечены в этот раскол по простоте, другие – по незнанию, третьи – по эгоизму. Тринадцать дней разницы между юлианским и григорианским календарями они посчитали догматическим вопросом и всех нас записали в прельщенные, а сами ушли из Церкви. Зилоты не имеют общения с Патриархатами и другими Поместными Церквами, придерживающимися нового календаря. Но ведь с Патриархатами и Церквами, которые придерживаются старого календаря, они тоже не имеют общения – якобы потому, что те "осквернились" общением с новостильниками. Но это еще не все. Зилотов старостильников осталось немного, но и эти немногие, я уж не знаю как, раздробились на мелкие группировки. И они не могут остановиться: все дробятся и дробятся, предают друг друга анафеме, отлучают друг друга от Церкви, низвергают из священного сана.

Ты не можешь себе представить, как я исстрадался и как много молился из за этого искушения. Мы должны любить зилотов старостильников, нам должно быть за них больно, мы не должны их осуждать. Больше всего нам надо молиться о том, чтобы Бог просветил их, а если иногда кто то из них, будучи расположен по доброму, попросит нас о помощи, мы можем ему сказать то, что мы знаем».

Через пять лет после кончины Старца Паисия господин X., рассказавший эту историю, приехал из Америки на Афон, пришел в «Панагуду» для того, чтобы поблагодарить Старца. После той беседы его духовная, а также и семейная жизнь полностью наладились. О своей встрече со Старцем он рассказывал со слезами на глазах.

Приведем еще один пример рассудительного отношения Старца к одному из тонких церковных вопросов. Один православный священник из за границы рассказал Старцу, что его правящий епископ устраивал под храмами танцевальные залы и совершал другие модернистские действия. Прихожанам это не нравилось, и они стали уходить из его юрисдикции в одну из раскольнических церквей. Выслушав священника, Старец ответил: «Если ты хочешь помочь людям, то соглашаться со всем, что делает твой владыка, ты не должен. Ведь этими действиями он добивается лишь того, что из Церкви уходят люди. Я не говорю тебе, чтобы ты прекращал с ним общение и уходил в раскол, и не говорю, чтобы ты его публично осуждал. Но и хвалить его и соглашаться с ним ты тоже не должен».

Имея любовь, молитву, рассуждение, Старец знал, когда нужно говорить, как нужно действовать и как без неполезного шума помогать Матери Церкви, как, избегая крайностей, исцелять раны, которые мучают Ее Тело и соблазняют верующих.

Верный сын Отечества

В детском возрасте став беженцем и пережив ужас войны и оккупации, Старец из собственного опыта знал, что«мирное и безмолвное житие» – это великое благословение.

Старец любил Отечество. Он говорил: «Отечество – это большая семья». Он не желал Родине национального величия, славы и крепости – в мирском смысле этих слов, но желал ей мира, ее гражданам – духовного преуспеяния и нравственной жизни, необходимых для того, чтобы Бог нам помогал. Старец хотел безопасности для Родины не для того, чтобы греки могли наслаждаться роскошью и комфортом.

Греку, жившему в Америке, горячему патриоту, который пытался сделать что то для блага Эллады, Старец посоветовал подъять духовный подвиг, чтобы освятиться самому, и сказал, что если это произойдет, то он сумеет и Элладе помочь правильно и духовно.

Пророки Израилевы действенно соучаствовали в жизни народа: каждый по своему. Они молились о людях, плакали о них, обличали царей, проповедовали покаяние и пророчествовали о грядущих бедах. Подобно им и Старец Паисий не был равнодушным и бесстрастным к Отечеству. Пророк, сказавший «Сиона ради не умолчу»263, не был националистом. Подобным было отношение Старца Паисия к Родине – его отношение к ней было чисто духовным. Живя вне мира, он радел о благе Отечества как немногие, а вклад Старца в защиту национальных, территориальных интересов Греции трудно переоценить. Он выступал против различных антигреческих течений, против фальсификаторов исторической истины, главным же образом, против неправильных территориальных претензий к Греции со стороны албанцев, турок и других. Он говорил: «Одни хотят забрать себе Салоники, другие хотят, чтобы их границы простирались до Ларисы, третьи хотят иметь Эгейское море... Да, в конце то концов, что, никогда не было Греции?»