Иеромонах Роман

Идем на службу в Собор. На двух клиросах — четыре певчих, по два на каждом. Монастырь трудовой, братия немногочисленна. У входа, с правой стороны прикладываемся к мощам Симеона Мироточивого. На амвоне, по правую и левую стороны — гробницы со св. мощами преподобной Анастасии — матери Саввы Сербского и ее сына, короля Стефана, в монашестве Симона. Святое семейство. Прикладываемся к Престолу, осматриваем храмовую роспись. Фрески древние — конец XII — начало XIII в. Служащий иеромонах и протоиерей Антоний совместно читают Акафист Божией Матери. Сзади сиротливо ютятся три прихожанина. Негусто. За окнами слышится мощный гул дождя. Каждый день дожди.

Трапезничаем. К отцу Наместнику наклоняется служащий иеромонах, что-то шепчет.

— Простите, — встает тот, — я вынужден вас оставить, из Косово едут автобусы с солдатами и полицейскими.

Выходим вместе. Смотрю, как военные — молодые ребята — быстро идут в летнюю монастырскую трапезную. Шумно рассаживаются за мраморными столиками. Настоятель подает поднос с множеством стопочек со шливовицей. Кто залпом, кто потягивая осушают стопочки. Подхожу ближе. Увидев русского священника, затихают.

— Можно ли мне попасть в Косово?

Как по команде замотали головой:

— Не можа се. Французы, албанцы.

Смотрю на их простые лица. Радуюсь теплому общению священства и солдат. В России такого единства я не видел. Что значит, жить в постоянной опасности, ходить возле смерти. Говорю об этом сидящим. Все согласно кивают, показывают нательные Крестики, крестятся — преображаются. Немного общаюсь с ними, благословляю всех и иду готовиться ко Св. Причащению.

Дождь. Непрекращающийся дождь. Небо плачет над Сербией.

19 июня. Суббота. Совершается Божественная Литургия. В Храме, кроме нескольких певчих — никого. В Алтаре у Престола, в греческом облачении, стоит молдавский протоиерей. Зычный его голос под высокими сводами не так глушит, как в домовой Церкви в Кишиневе. После Службы нам открывают Храм в честь Иоакима и Анны. Начало 14 века. Прикладываемся к святым мощам (улавливаю тонкий запах кипариса).

Трапезничаем. Оставляю свою книгу, кассеты отцу Наместнику, прошу, если найдется, кассету с сербскими народными песнями. Он исчезает, и тут же приносит книгу с описанием монастыря, фотографии, кассету.

— Батюшка, не ездите в Косово: очень опасно, — тихо мне шепчет на прощание.

Длинная колонна тракторов — беженцы. Их поток нескончаем. Мокрые лошади тянут донельзя нагруженные повозки цыган. Они тоже покидают Косово. Часто возникают порушенные мосты. И снова вынужденная остановка: дорога забита машинами. Поворачиваем на проселочную дорогу — беженцы. Проезжаем дальше — пробка — беженцы. А ведь до Косово 200 километров. Что же творится там?

До монастыря Градац (конец XIII — начало XIV в.) — 12 с половиной километров. На пути — разбомбленный мост, воронки. Профессор щедро осыпает нас историческими фактами, именами, — рассказывает об этом монастыре:

— Королева осталась верной католической Церкви, но все-таки приняла Православие, но была ктитором многих костелов. Она поддерживала равновесие между Православием и католичеством. Сын ее построил в Студенице Храм Иоакима и Анны.

Не восхищаясь равновесием королевы, гляжу за окно: дождевые облака дымятся на вершинах гор.

Монастырь Градац. Входим в огромный Собор. Темная окружная линия на стенах (половина высоты) обозначает границу между руинами и новой кладкой. Стены голые. Фрески сохранились только там, куда не попадал дождь. А он веками проникал повсюду. За трапезой, возглавляемой отцом Юлианом (он уже здесь), намекаю отцу Антонию, чтобы он осторожно вез нашего профессора. Тот недоуменно смотрит. Объясняю, что я с ними только до главной трассы, а там в Косово. Бурное возмущение.

— Исключено! Быть такого не может!

Неожиданно, с обычным миролюбием, вступает профессор:

— Мы вдвоем в Белград, а отец Роман — в Косово.

И (совсем не ожидал!) что-то живо говорит седовласый Старец.

— Он хочет, — ровно переводит профессор, — организовать поездку до монастыря Сопочаны. А там, кто возит епископа Артемия, довезет до Приштина. Там русские православные добровольцы, есть священник, нужно их поддержать. Отец Антоний смиряется. Понимаю, как тяжело это ему дается.

Подходим к Храму, делаем групповой снимок. Идем к машине перекладывать вещи. Беру самое необходимое. Оставляю в машине фотоаппарат, деньги (на случай плена, чтоб не радовать албанских бандитов). Обнимаемся с профессором, со своим молдавским братом. У отца Антония глаза на мокром месте. Я тоже не каменный. Сейчас он для меня самый близкий человек. И если бы не везти профессора (на что я и рассчитывал), никуда б он без меня не поехал; тщетны были бы мои уговоры и напоминания о жене и ребенке. Знаю, что он будет чувствовать в дни моего отсутствия, и молю Бога, чтобы только не рванул в Косово на мои розыски. Как с похорон возвращаюсь в монастырь.

Вечерня. Отец Юлиан неспешно, тихим проникновенным голосом полуговорит, полупоет ектений. На клиросе две монахини, послушница. В храме и того меньше — псковский иеромонах. После Вечерни захожу в Алтарь. Отец Юлиан просит послужить Акафист. Одеваю епитрахиль, выхожу к аналою пред Царскими Вратами. Старец становится на клирос, поддерживает малое стадо. Никто никуда не спешит. Здесь легко молиться.

На дворе, вместо ливня — ослепительное солнце (в первый раз!). Даст Бог, погода наладится. Иначе хлеб сгниет на корню. Из-за ограды выскочили белые козы, носятся по зеленым склонам. Помогаю матушкам загнать их обратно. Потом забираюсь в свою малую келью на третьем этаже, выхожу на балкон. Внизу, под старым, но еще мощным древом, сидя за столиком, с паломницами живо беседует Старец Юлиан. Искушеньица ставит пред ними воду, сласти.

— А мне? — подаю голос с балкона, — про меня забыли?

Понимают, смеются, зовут вниз. Нет, нужно готовиться к Службе, и хоть сегодня лечь пораньше. (Птицам здесь, как в Эдеме. Кажется, ни горная река, ни они никогда не умолкают).

20 июня. Воскресенье. Сижу в Храме один, рассматриваю остатки древних фресок. Заходит сгорбленная старушка с большой просфорой и кувшином воды — алтарница. Ударяют в колокол. Подходит иконописица, сообщает, что отец Юлиан на ночь выехал в Студеницу, его может не быть. Просит послужить. Совершаю Воскресную полунощницу, начинаю Утреню. После чтения Евангелия приходит местный иерей Горан. На голове ершатся густые короткие волосы. Облачается, совершает проскомидию. Выхожу на полиелей — Храм заполнен военными. С обреченным видом внимают словам молитвы. Больше им идти некуда.

Отслужил Литургию.

В монастырской приемной с иереем Гораном, пожилым искушенцем из Сопочан, супружеской парой пьем кофе, общаемся. Иерей Горан, говоря об албанцах, проводит ладонью по шее. Жест красноречивый. Вести и в самом деле поступают страшные. Вооруженные албанцы партизанят вдоль дорог. Шлепнуть безоружного серба — раз плюнуть. А уж отрезать настырную головушку русскому иеромонаху — как горюну опохмелиться. Искушенец Мишко говорит, что в Косово никого не пропускают.

— И может быть все, — сурово и понятливо на меня смотрит.

Прошу монахиню Анну (более всех понимает русский) дозвониться до Белграда, узнать, как добрались профессор с моим напарником. Мне передают трубку. Слышу радостный голос отца Антония. Спрашивает, сколько меня ждать, хочет приехать.

— Ни в коем случае!

— Хорошо! Но помните, что Ваше место в России! Если что — всем расскажу, как Вы без благословения Старца рвались в Косово!

Показывают Белгородскую газету — «Политик-Экспресс». Там мое фото с профессором. Матушки смеются над надписью — «Драган Неделькович са непознатим витезом».

Узнаю, что архимандрит Юлиан поднимался ко мне попрощаться, но увидев, что в келье нет света, не стал беспокоить. Мне неудобно — уезжаю, даже не попрощавшись. Прошу передать поклон и извинения этому редкому человеку, в присутствии которого было так покойно и просто. На прощание помазываю матушек-иконописиц Св. елеем от Гроба Господня.

Искушенец Мишко лихо, с визгом тормозов, совершает крутейшие повороты. И снова та же картина — беженцы, порушенные мосты, дома.

Проезжаем городок Рашка.

Сопочаны. Древнейший монастырь. Отсюда до Косово — рукой подать. В притворе величественного Храма, перед бордовой завесой, братия совершает девятый час. После отпуста завесу отдергивают — входим в Храм. Древнейшие фрески (многие сохранились) все же требуют реставраторов, пустые места — иконописцев. Но когда и кому писать? Да и не по силам покорить высоты древности.

Сразу же начинается Вечерня. Ни одного женского лица. Как на Афоне. Тихие мужские голоса настраивают на молитвенный лад. После отпуста — Малое Повечерие.