Иеромонах Роман

Лицо игумений мгновенно светлеет.

— Изволите, — привстает, — изволите.

Входит французский офицер. За ним солдат с автоматом.

— Отец Роман из России, — представляет матушка, — отец Петр из Сопочан.

Приветствуем друг друга. Неслышно плывет поднос с двумя стаканами шливовицы. У офицера располагающее, благородное лицо. Он уже не раз помогал монастырю. Я благодарен ему за поддержку сестер.

— Солдат, — окликаю человека с оружием, — хорошо охраняйте монастырь (как вино подымаю чашечку с кофе).

Он улыбается в ответ, берет свою стопку. Офицер с игуменией живо беседуют на английском; смотрит на меня, что-то говорит.

— У него шесть детей, — переводит матушка Макария.

В наше время за одно это можно уважать человека.

— Ду ю спик инглиш? — обращается ко мне многодетный отец.

— Инглиш йок, — улыбаюсь в ответ (йок — нет по-казахски).

По-казахски даже французы не понимают. Достаю две маленькие бумажные иконки, протягиваю ему:

— От шиптарской пули. Чтоб детки дождались.

Он явно не ожидал этого, вижу, как у него увлажняются глаза.

— Мерси буку, — прижимает ладонь к сердцу, прячет иконку в нагрудный карман.

То же самое делает и солдат.

— Они случайно не в Приштину едут? — спрашиваю игумению.

— Нет, они неподалеку, — отвечает матушка, уводя французов наверх, в иконописную.

Скоро они возвращаются. Игумения одаривает офицера ладаном, книжицей о монастыре. Отец Петр также преподносит книгу о своей обители. Просит у меня аудиокассету. Иду к машине. За монастырскими вратами в бронетранспортерах сидят французские солдаты. В знак приветствия подымаю руку, — таким же образом приветствуют меня. Беру кассету, возвращаюсь. Офицер растроган, не знает, как благодарить.

— Мерси буку, мерси буку.

Отец Петр усаживает нас для съемки, фотографирует. Они уходят. Матушка ведет нас в иконописную. Новонаписанные иконы радуют. Осматриваю недавние работы, кисточки, краски. Безобразно ломаю русский, чтобы хоть как-то донести до иконописицы свою мысль. Игумения приносит мне свою книгу, подписывает. Показывает осколок бомбы, сброшенной рядом с монастырем. Беру его в руки, разглядываю, возвращаю игуменье. Кто знает, сколько их будет валяться по всей России. Россия — слишком большая цель, что ее не пытаться поразить. В последний раз пытаюсь получить добро:

— А если попытаться пройти одному?

— Нет, — отвечает твердо, — всюду шиптари. Схвачен иеромонах Харитон. Может, убили.

Молча спускаемся. Правая рука у матушки не гнется. Прощаясь, тоже подаю левую. Выходим втроем во двор. Сталкиваемся с новой группой посетителей. Начальник над всеми французскими силами в Косово, переводчик в униформе, трое в штатском.

— Отец Петр из Сопочан, отец Роман из России, — снова представляет игумения.

Пожимаем протянутые руки. Главнокомандующий, подставив солнцу лысый затылок, с интересом посматривает на мою древнерусскую скуфью. По-моему, все они немножко хлебнули шливовицы. Бедная матушка, когда ей молиться, писать иконы?

У ворот — телохранители высоких чинов. Показывая на фотоаппарат моего проводника, подзываю к себе. С удовольствием идут фотографироваться. Смотрю на их лица. Кажется, они и в самом деле настроены защищать мирное население, монастыри от албанских беспредельщиков, которые гордо именуют себя освободительной армией Косово. Если французы запретят им убивать, грабить, насиловать — «освобождать Косово», — «свободолюбцы» станут стрелять и в них. Может тогда и дойдет, кого поддерживали.

Прощаемся с легионерами — выходим за монастырские ворота, забираемся в раскаленную машину. После нескольких поворотов отец Петр глушит мотор, зовет с собой. Пробираемся сквозь терновые заросли, валуны.

— Вот, — широкий жест рукою, — Велико Косово Поле. Смотрю вниз, вдаль. Внизу, неподалеку, горный завод. Вдали краснеет черепицами крыш небольшой городок. Зеленые цепи гор с обеих сторон безмолвно сопровождают долину к ими же закрытому горизонту, туда, где сизая дымка окутывает дальние вершины.

Косово — это сердце («душа» — поправляет отец Петр) Сербии. И ныне, под одобрение всего мира, у сербского народа вырезают сердце. Здравствуй, Косово, я твой гость. Душа полна особым звучанием. Может, со временем, стихами оно прольется на бумагу.

Съезжаем с горы. У края селения проскакиваем мимо бронетранспортера с настороженным легионером. Машину бьет на выбоинах. Еще бы — скорость около 120 км. И это на горной дороге. Вспоминаю, как был несправедлив к одному молдавскому протоиерею, упрекая его в опасном вождении машины. Показывается купол Церкви. Поворот на Баньска.

— Едем?

Киваю головой. Поворот влево — едем проселочной дорогой.

Баньска. Довольно грязное местечко. Наверху — монастырь XIV века. На полпути к нему вижу уже знакомую тележку с громоздкой поклажей. Беженцы. Возле дома — много детей.

— Рус, — говорит отец Петр в мою сторону.

На лицах оживление, улыбки, хотя пора у них совсем не радостная. В который раз чувствую свою вину перед этим народом. Достаю бумажные образочки, подзываю детей. Стесняются.

— Хай, хай! — подгоняет их отец Петр.

Дети робко берут иконки, благодарят улыбками. За ними подходят взрослые.

В сопровождении супружеской пары с младенцами (грудная пристроена к животу матери, малыш держится за руку отца) подымаемся к Храму. Ветхие врата церковной каменной ограды на замке. Кто-то из детей побежал за ключом. В ожидании ключа садимся на остатки древнего фундамента, кое-как общаемся. Девочка, постарше и посообразительней, переводит мои вопросы и ответы.

— Откуда вы? — спрашиваю у супружеской пары.

— Из-под Приштины. Все сербы ушли. Остались одни. Албанец привел свою семью в дом, нас выгнали.

Киваю, опускаю голову. У людей разное представление о счастье. Одному счастье — построить дом, наполнить его детскими голосами. Другому — выгнать семью из родного дома, упиться детским плачем...

Со склона горы идут две пожилые крестьянки с вязанками хвороста. Возле одной — большеголовые, белобрысые внук и внучка.

— Рус, — представляет отец Петр.

Как они светлеют лицами! Едва сдерживаю слезы. Протягиваю образочки, помазываю елеем от Гроба Господня.

— Рус, рус, — радостно говорит одна своим малолетним внукам.

Крестятся, молитвенно шепчут:

— Русь Света, Русь Света.

О, Святая Русь! Какими слезами нужно кровавить, чтобы ты, отстав от самоуничтожения, обрела свое прежнее достоинство?

Принесли ключ. Заходим в монастырский дворик. Лопухам, репейнику, бурьяну — раздолье. Храм — копия сопочанского, но требует еще немало трудов. Фресок почти нет.

— Где монахи?

— Нэма, — сокрушенно разводит руками отец Петр. А дети следуют за нами. В центре Храма малолетний карапуз, избавясь от отцовской опеки, со всего размаха хлопается о каменные плиты. Хлопнулся и замер. Побледневший отец тут же подхватывает его на руки, успокаивает орущего малыша. С тревогой смотрю, насколько повреждено лицо. Ни царапинки, ни шишки.

— Анчел (ангел) сохранил, — смеется отец Петр.

Возле Храма он просит меня почекать (подождать). Две двенадцатилетние подружки, волнуясь и краснея от смущения, хотят сделать приятное русскому священнику. Переглядываются, запевают русскую песню. (Так не слушают и народных артистов! Чистые, наивные создания! Я должник ваш за вашу любовь к моей Родине).

Девочки хотят познакомить нас с учительницей русского языка. Достаю кассету, подписываю книгу — в самом радужном настроении иду поблагодарить того, кто знакомит школьников с Россией. По дороге узнаю, что «русачка» трудится не только в школе, она еще и продавец пивной торговой точки. Редкое и странное совместительство меня настораживает. Все же, сквозь винные испарения, подхожу к окошку.

— Ду ю спик инглиш? — ошарашивает из окошка отнюдь не женская физиономия.

— Можа зрети учительницу?

— Нэма — разводит руками американизированный серб.

— Почекай, — просит подождать отец Петр.

И, как в родную стихию, ныряет в омут пьющих и курящих завсегдатаев (хотя сам не пьет и не курит). Минут через десять выныривает сконфуженный. Понимая, что с сеятельницей великого, вечного мне не встретиться, отдаю притихшим девочкам книгу и кассету.

— А что учительница? — спрашиваю уже в машине.

— Коммунистка! Безбожница. Не хочет говорить ни с русским, ни с французом, — отцу Петру неудобно за нее, обзывает большевичкой.