Игумен N

До прибытия в Уранополис оставалось не более пятнадцати минут. Полицейский ушел на другой конец парома терзать чью-то сумку, а дьякон в растерянности все еще смотрел на гору выпотрошенных на палубу вещей. От огорчения его очки сползли на самый кончик носа. Чувствуя за собой вину, я начал запихи­вать его вещи обратно (из моего-то рюкзака полицейский так ничего и не вынул). Дьякон, наконец, очнулся и стал мне помогать. Но как мы ни старались, часть вещей все же осталась на палубе. В рюкзак они уже не входили. «Всё, что полицейский должен был проделать с моим рюкза­ком, он вдвойне проделал с дьякон­ским, — подумал я и положил не поместившиеся в его мешке вещи к себе. — А все-таки, милостив Господь! От какого ужасного поношения и позора Он спас меня молитвами Пречистой и великомученика Пантелеимона! Но что было бы, не отслужи мы совместный молебен о путешествующих и святому Пантелеимону?»

Глава 31.

ТРИФОН И ГОРЯЧАЯ КАРТОШКА

В Фессалоники мы прибыли уже к вечеру. Отец Иеремия, игумен Пантелеимонова монастыря, перед отъездом благословил нас остановиться в монастырском конаке. Это было, конечно, большой милостью, потому что искать поздно вечером гостиницу в незнакомом городе было бы непросто. Да к тому же, учитывая истощившиеся финансы, у нас не было никакой уверенности в том, что мы сумеем ее оплатить. Я немного не рассчитал, раздавая деньги нуждающимся в помощи келиотам. Но Господь, как всегда, всё это воспол­нил; на этот раз — через о. Иеремию. Конаком, или маленьким городским подворьем Пантелеимонова монас­ты­ря в Фессало­никах, называлась трехкомнатная квартирка на первом этаже в одной из тихих улочек города, где во время поездок по делам обители останавливаются монахи. Рассчитывая перед отлетом в Россию побывать у мощей святителя Григория Паламы, а возможно, и на могилке известного афонского старца Паисия, мы решили позвонить из конака Нине и попросить ее содействия. Для нас она была уже проверенным и опытным проводником. К счастью, Нина (да будет с ней всегда милость Божия!) согласилась нам помочь. И вдруг, через несколько минут после нашего разговора, в конак перезвонил ее отец, Трифон. Он попросил нас никуда не уходить в течение часа. Мы были немного заинтригованы. Что бы это могло означать?

Наше недоумение вскоре разрешилось. В дверь позвонили, и в узкий коридор квартирки с трудом протиснулся Трифон, держа в обеих руках большие хозяйствен­ные сумки. За ним, улыбаясь, вошла и Нина. Судя по всему, они здесь уже бывали не раз, потому что сразу уверенно прошли на кухню и стали выгружать содержимое сумок на стол. Это был целый натюрморт! Груда красных помидоров, ярко-зеленых огурцов и оран­жевых сладких перцев. Сверху разноцветную гору овощей оттеняли небрежно брошенные фиолетовые листья базилика, пушистая зелень укропа и петрушки, а рядом — к мохнатым бокам пурпурно-красных персиков прижались огромные сиреневые сливы. Все эти неожиданные дары природы и папы Трифона довершала красивая бутылка красного греческого вина. Ай да Трифон! Что за праздник он решил нам неожиданно устроить?! Из другой сумки была извлечена завернутая в куртку и махровое полотенце большая кастрюля. Когда открыли ее крышку, вся квартира наполнилась ароматным картофельным духом. Горячую картошку можно было сразу раскладывать по тарелкам. До глубины души мы были тронуты сердеч­ностью и вниманием этого в общем-то почти незнакомого нам человека. И снова я подумал: «Как милостив Господь; и как милостивы те из Его детей, которые всем сердцем приняли Христовы заповеди, подражая в любви и милости своему Небесному Отцу!»

Утром за нами зашла Нина, и мы смогли побывать и у мощей великого Фессалонийского святителя Григория и увидеть потоки маслянистого мира, стекающие с лика Христа в терновом венце на ростовой иконе в храме Димитрия Солунского, и поклониться могилке старца Паисия в Суроти, что находится в 40 км от Фессалоников. Зашли мы на прощание и к родителям Нины. Какие сердечные люди! Трифон и Евгения… теперь они навсегда останутся в нашей памяти. Давно уже ничто так не трогает моего сердца, как доброта человеческих душ, ведь только она и выявляет в них подобие Божества, подобие, к которому мы все должны стремиться в течение всей своей жизни.

Теперь, когда я пишу эти строки, Трифона уже нет в живых, но память об этом человеке отныне будет всегда со мной. В начале декабря 2001 года умер и наш старый карульский схимник. Перед смертью, как мне поведал о том один знакомый паломник, его разум прояснился. Он примирился с Церковью, причастился и умер у себя на родине на подворье афонского монастыря. А «самовольщик» Толя вот уже три года как пострижен в монашество в одном из греческих монастырей Афона. Все они стали теперь для меня близкими. И те, которых я знал лично, и те, о которых только слышал. Но ни для Бога, ни для меня в этом нет никакой разницы, и Он, я верю, принимает мои немощные молитвы обо всех этих людях. Так совершаются судьбы Божии…

Вместо заключения

НАСТУПЛЕНИЕ НА АФОН

На Афоне идет война. Началась она очень давно. Меняются только ее формы и методы. Разрушительные следы этой невидимой битвы мы видели повсюду своими глазами — множество брошенных по всей Святой Горе полураз­ру­шен­ных келий, сожженные брат­ские корпуса в Пантелеимоновом монастыре и в Андреевском скиту, почти полное запусте­ние монастыря Зограф, покинутые кельи в Кариесе. Эти безмолвные свидетели одним своим видом громче сотни громкоговорителей рассказывают о страшной буре, которая пронеслась над Афонским полу­остро­­вом, сократив его население в пять раз. А ведь в начале ХХ века здесь проживало более 10 000 монахов!

Истоки этого процесса ясны. Именно Церковь и ее главный оплот в Западной Европе — афон­ское монашество — препятствуют силам зла поглотить все человечество. Для того, чтобы оторвать людей от Бога и заставить их поклониться Его противнику, силы зла пытаются создать свою церковь и свою религию. Этой дьявольской религией должна стать единая мировая универсальная синкретическая религия, которая по замыслу Тайного Мирового правительства подменит собой богооткровенную и спасительную религию — христианство в его неискаженном варианте (т. е. Православие).

Именно Православие до сих пор является самым мощным тормозом для выполнения такой грандиозной задачи, как создание универсальной религии, — ведь оно имеет самые четкие критерии для определения истинности или лживости тех или иных философских и религиозных учений. Православных людей намного труднее обмануть ложными обещаниями и новыми соблазнительными идеями, чем кого-либо другого. Не менее важно и то, что православного че­ловека, ведущего церковно-литургическую жизнь, невоз­можно зомбировать, на него невозможно воздейство­вать с помощью магии (колдов­ства), им очень трудно руководить в том направлении, которое для него определили масоны. Тот, кто живет по заповедям Христовым, участвует в Таинствах Православной Церкви и молится, — защищен от всех демоничес­ких воздействий нетварными энергиями Святого Духа. Но даже и те, о ком молятся верующие люди, призывая на них благодать Божию, меньше поддаются развращающему воздействию «промывки мозгов», чем остальные. Именно эта неподатливость православных народов (греков, русских, сербов, болгар, грузин и др.) более всего и раздражает масонских правителей.

О планах Мирового правительства по отношению к странам, в которых Православие является культурообразующей и даже государствообразующей религией, таких, например, как Греция и Россия, с предельной ясностью говорили многие видные деятели этого пока еще теневого руководства мировой политикой и финансами. Как правило, они занимали или занимают ответственные посты во власт­ных структурах современной Америки. Так, например, Генри Киссинджер, бывший министр иностранных дел США, член Трехсторонней комиссии и, одновременно, руководитель элитной масонской ложи «Бнай-Брит» вполне откровенно выразил позицию Мирового прави­тельства, совершенно не скрывая его крайне враждебного отношения к Греции, ее народу, религии и культуре. Его заявление, опубликованное в греческом журнале «Немезида», говорит о многом: «Греческим народом трудно управлять, и поэтому его следует глубоко поразить в его культурных корнях. Тогда он образумится. Я имею в виду, что мы поразим язык, религию, их духовные и исторические ресурсы, чтобы уничтожить для него всякую возможность развиваться, выделяться, самостоятельно существовать» («N!emesiz», том 35, 20.2.1997).