Страница 2 из 6
Архиепископ Иларион вступил на крестный путь, завершившийся блаженной
его кончиной.
Крестный путь архиепископа Илариона представляет для нас очень большой
интерес, ибо в нем проявилось все величие духа мученика за Христа, и поэтому
позволим себе более подробно остановиться на этом моменте его жизни.
Находясь на Соловках, архиепископ
Иларион сохранил в себе все те добрые качества души, которые он приобрел
посредством подвигов и до монашества, и в монашестве, и в священстве. Те,
кто в это время находились вместе с ним, являлись свидетелями его полного
монашеского нестяжания, глубокой простоты, подлинного смирения, детской
кротости. Он просто отдавал все, что имел, что у него просили.
Своими вещами он не интересовался. Поэтому кто-то из милосердия должен
был все-таки следить за его чемоданом. И такой послушник был у него и на
Соловках. Архиепископа Илариона можно было оскорбить, но он на это никогда
не отвечал и даже мог не заметить сделанной попытки. Он всегда был весел,
и если даже озабочен и обеспокоен, то быстро старался прикрыть это все
той же веселостью. Он на все смотрел духовными очами, и все служило ему
на пользу духа.
“На Филимоновой рыболовной тоне,— рассказывал очевидец,— в семи верстах
от Соловецкого кремля и главного лагеря, на берегу заливчика Белого моря,мы
с архиепископом Иларионом и еще двумя епископами и несколькими священниками
(все заключенные) были сетевязальщиками и рыбаками. Об этой нашей работе
архиепископ Иларион любил говорить переложением слов стихиры на Троицын
день: “Вся подает Дух Святый: прежде рыбари богословцы показа, а теперь
наоборот — богословцы рыбари показа”. Так смирялся его дух с новым положением.
Благодушие его простиралось на самую советскую власть, и на нее он мог
смотреть незлобивыми очами.
Как-то привезли на Соловки молодого иеромонаха из Казани, которому дали
три года ссылки за то, что он снял с диакона-обновленца орарь и не позволил
ему служить с собой. Архиепископ одобрял иеромонаха и шутил по поводу разных
сроков заключения, данных тем или иным лицам независимо от тяжести их “преступлений”.
“Любочестив бо сый Владыка,— говорил архиепископ Иларион пасхальными словами
Иоанна Златоуста,— приемлет последнего якоже и перваго; упокоевает в единонадесятый
час пришедшаго, якоже делавшаго от перваго часа. И дела приемлет, и намерение
целует, и деяние почитает и предложение хвалит”. Слова эти звучали иронически,
но давали чувство мира и заставляли принимать испытание как от руки Божией.
Владыку Илариона очень веселила мысль, что Соловки есть школа добродетелей
— нестяжания, кротости, смирения, воздержания, терпения, трудолюбия. Однажды
обокрали прибывшую партию духовенства, и отцы сильно огорчились. Один из
заключенных в шутку сказал им, что так их обучают нестяжанию. Владыка от
этой шутки был в восторге. У одного ссыльного два раза подряд пропадали
сапоги, и он разгуливал по лагерю в рваных галошах. Архиепископ Иларион,
глядя на него, приходил в подлинное веселье, чем и вселял в заключенных
благодушие. Любовь его ко всякому человеку, внимание и интерес к каждому,
общительность были просто поразительными. Он был самой популярной личностью
в лагере, среди всех его слоев. Мы не говорим, что генерал, офицер, студент
и профессор знали его, разговаривали с ним, находили его или он их, при
всем том, что епископов было много и были старейшие и не менее образованные.
Его знала “шпана”, уголовщина, преступный мир воров и бандитов именно как
хорошего, уважаемого человека, которого нельзя не любить. На работе ли
урывками, или в свободный час его можно было увидеть разгуливающим под
руку с каким-нибудь таким “экземпляром” из этой среды. Это не было снисхождение
к младшему брату и погибшему, нет. Владыка разговаривал с каждым как с
равным, интересуясь, например, “профессией”, любимым делом каждого. “Шпана”
очень горда и чутко самолюбива. Ей нельзя показать пренебрежения безнаказанно.
И потому манера владыки была всепобеждающей. Он, как друг, облагораживал
их своим присутствием и вниманием. Наблюдения же его в этой среде, когда
он делился ими, были исключительного интереса.
Он доступен всем, он такой же, как все, с ним легко всем быть, встречаться
и разговаривать. Самая обыкновенная, простая, несвятая внешность — вот
что был сам владыка.
Этот вид обыкновенной греховности, юродство, личина светскости скрывали
от людей внутреннее делание и спасали его самого от лицемерия и тщеславия.
Он был заклятый враг лицемерия и всякого “вида благочестия”, совершенно
сознательный и прямой. В “артели Троицкого” (так называлась рабочая группа
архиепископа Илариона) духовенство прошло в Соловках хорошее воспитание.
Все поняли, что называть себя грешным или только вести долгие благочестивые
разговоры, показать строгость своего быта не стоит. А тем более думать
о себе больше, чем ты есть на самом деле.
Каждого приезжающего священника владыка подробно расспрашивал обо всем,
что предшествовало заключению.
Привезли однажды в Соловки одного игумена. Архиепископ спрашивает его:
— За что же вас арестовали?
— Да служил молебны у себя на дому, когда монастырь закрыли,— отвечает
отец игумен, — ну, собирался народ, и даже бывали исцеления...
— Ах, вот как, даже исцеления бывали... Сколько же вам дали Соловков?
— Три года.
— Ну, это мало, за исцеления надо бы дать больше, советская власть недосмотрела...
Само собой понятно, что говорить об исцелениях по своим молитвам было
более чем нескромно.
В середине лета 1925 года с Соловков архиепископа Илариона отправили
в Ярославскую тюрьму. Здесь обстановка была иная, чем на Соловках. В тюрьме
он пользовался особыми льготами. Ему дозволили получать книги духовного
содержания. Пользуясь данными льготами, архиепископ Иларион прочитывает
много святоотеческой литературы, делает выписки, из которых получается
много толстых тетрадей святоотеческих наставлений. Эти тетради он имел
возможность после тюремной цензуры передавать своим друзьям на хранение.
В это же самое время архиепископ Иларион мужественно перенес и ряд неприятностей.
Когда он находился в Ярославской тюрьме, в лоне Русской Церкви возник григорианский
раскол. Тогда-то, как к популярному архиерею, и явился к нему агент ГПУ
и стал склонять его присоединиться к новому расколу. “Вас Москва любит,—
заявил представитель ГПУ,— вас Москва ждет”. Архиепископ Иларион остался
непреклонен. Он уразумел замысел ГПУ и мужественно отверг сладость свободы,
предлагаемой за измену Агент удивился его мужеству и сказал: “Приятно с
умным человеком поговорить.— И тут же добавил:— А сколько вы имеете срока
на Соловках? Три года?! Для Илариона три года?! Так мало?” Неудивительно,
что после этого архиепископу Илариону было добавлено еще три года. И добавлено
“за разглашение государственных тайн”, то есть разглашение разговора его
с агентом в Ярославской тюрьме.
Весной 1926 года архиепископ Иларион был снова возвращен на Соловки.
Крестный путь его продолжался. Григорианцы не оставили его в покое. Они
не теряли надежды на то, что им удастся склонить на свою сторону такого
авторитетного иерарха, каким был архиепископ Иларион, и закрепить его переходом
свои позиции.
В начале июня 1927 года, едва началась навигация на Белом море, архиепископ
Иларион был привезен в Москву для переговоров с архиепископом Григорием.
Последний в присутствии светских лиц настойчиво упрашивал архиепископа
Илариона “набраться мужества” и возглавить все более терявший значение
григорианский “высший церковный совет”.
При этом архиепископ
Иларион братски увещевал архиепископа Григория оставить ненужные и вредные
для Церкви замыслы.
Подобные встречи повторялись несколько раз. Владыку Илариона и умоляли,
и обещали ему полную свободу действий, и белый клобук, но он твердо держался
своих убеждений. Был слух, что однажды он сказал своему собеседнику: “Хотя
я и архипастырь, но вспыльчивый человек, очень прошу вас уйти, ведь я могу
потерять власть над собой”.
“Я скорее сгнию в тюрьме, а своему направлению не изменю”,— говорил
он в свое время епископу Гервасию.
Такой позиции в отношении григорианцев он держался до конца своей жизни.
В смутное время, когда после обновленческого раскола проникли разногласия
и в среду ссыльных архиереев на Соловках, архиепископ Иларион явился настоящим
миротворцем среди них. Он сумел на основе Православия объединить их между