Страница 5 из 6
старый монах, указывая на еле заметную, мелькавшую в льдистой мгле точку,—
от шуги не уйдешь...
— На все воля Божия...
— Откуда бы они?
— Кто ж их знает? Тамо быстринка проходит море чистое, ну и вышли, несмышленые,
а водой-то их прихватило и в шугу занесло... Шуга в себя приняла и напрочь
не пускает. Такое бывало!
Начальник поста чекист Конев оторвал от глаз цейсовский бинокль.
— Четверо в лодке. Двое гребцов, двое в форме. Должно, сам Сухов.
— Больше некому. Он охотник смелый и на добычу завистливый, а сейчас
белухи идут. Они по сто пуд бывают. Каждому лестно такое чудище взять.
Ну, и рисканул!
Белухами на русском севере называют почти истребленную морскую корову
— крупного белого тюленя.
— Так не вырваться им, говоришь?— спросил монаха чекист.
— Случая такого не бывало, чтобы из шуги на гребном карбасе выходили.
Большинство стоявших перекрестилось. Кое-кто прошептал молитву.
А там, вдали, мелькала черная точка, то скрываясь во льдах, то вновь
показываясь на мгновение. Там шла отчаянная борьба человека со злобной,
хитрой стихией. Стихия побеждала.
— Да, в этакой каше и от берега не отойдешь, куда уж там вырваться,—
проговорил чекист, вытирая платком стекла бинокля.— Амба! Пропал Сухов!
Пиши полкового военкома в расход!
— Ну, это еще как Бог даст,— прозвучал негромкий, но полный глубокой
внутренней силы голос.
Все невольно обернулись к невысокому плотному рыбаку с седоватой окладистой
бородой.
— Кто со мною, во славу Божию, на спасение душ человеческих?— так же
тихо и уверенно продолжал рыбак, обводя глазами толпу и зорко вглядываясь
в глаза каждого.— Ты, отец Спиридон, ты, отец Тихон, да вот этих соловецких
двое... Так и ладно будет. Волоките карбас на море!
— Не позволю!— вдруг взорвался чекист.— Без охраны и разрешения начальства
в море не выпущу!
— Начальство, вон оно, в шуге, а от охраны мы не отказываемся. Садись
в баркас, товарищ Конев!
Чекист как-то разом сжался, обмяк и молча отошел от берега.
— Готово?
— Баркас на воде, владыка!
— С Богом!
Владыка Иларион стал у рулевого правила, и лодка, медленно пробиваясь
сквозь заторы, отошла от берега.
* * *
Спустились сумерки. Их сменила студеная, ветреная соловецкая ночь, но
никто не ушел с пристани. Забегали в тепло, грелись и снова возвращались.
Нечто единое и великое спаяло этих людей. Всех без различия, даже чекиста
с биноклем. Шепотом говорили между собой, шепотом молились Богу. Верили
и сомневались. Сомневались и верили.
— Никто, как Бог!
— Без Его воли шуга не отпустит.
Сторожко вслушивались в ночные шорохи моря, буравили глазами нависшую
над ним тьму. Еще шептали. Еще молились.
Но лишь тогда, когда солнце разогнало стену прибрежного тумана, увидели
возвращавшуюся лодку и в ней не четырех, а девять человек.
И тогда все, кто был на пристани, — монахи, каторжники, охранники, —
все без различия, крестясь, опустились на колени.
— Истинное чудо! Спас Господь!
— Спас Господь! — сказал и владыка Иларион, вытаскивая из карбаса окончательно
обессилевшего Сухова.
* * *
Пасха в том году была поздняя, в мае, когда нежаркое северное солнце
уже подолгу висело на сером, бледном небе.
Капли весенних дождей и таявшего снега скоплялись в ранах-углублениях
от картечи и стекали с них темными струйками. Грудь Распятого словно кровоточила.
Вдруг, неожиданно для меня, Сухов сдернул буденовку, остановился и торопливо,
размашисто перекрестился.
— Ты смотри... чтоб никому ни слова... А то в карцере сгною! День-то
какой сегодня, знаешь? Суббота... Страстная...
В наползавших белесых соловецких сумерках смутно бледнел лик распятого
Христа, русского, сермяжного, в рабском виде исходившего землю Свою и здесь,
на ее полуночной окраине, расстрелянного поклонившимся Ему теперь убийцей...
Мне показалось, что свет неземной улыбки скользнул по бледному лику
Христа.
— Спас Господь!— повторил я слова владыки Илариона, сказанные им на
берегу.— Спас тогда и теперь!..
* * *
Еще бы я не вспомнил ее, эту единственную разрешенную на Соловках заутреню
в ветхой кладбищенской церкви. Помню и то, чего не знает мой случайный
собеседник.
Я работал тогда уже не на плотах, а в театре, издательстве и музее.
По этой последней работе и попал в самый клубок подготовки. Владыка Ила-рион
добился от Эйхманса разрешения на службу для всех заключенных, а не только
для церковников. Уговорил начальника лагеря дать на эту ночь древние хоругви,
кресты и чаши из музея, но об облачениях забыл. Идти и просить второй раз
было уже невозможно.
Но мы не пали духом. В музей был срочно вызван знаменитый взломщик,
наш друг Володя Бедрут. Неистощимый в своих словесных фельетонах Глубоковский
отвлекал ими директора музея Ваську Иванова в дальней комнате, а в это
время Бедрут оперировал с отмычками, добывая из сундуков и витрин древние
драгоценные облачения, среди них — епитрахиль митрополита Филарета Колычева.
Утром все было тем же порядком возвращено на место.
Эта заутреня неповторима. Десятки епископов возглавляли крестный ход.
Невиданными цветами Святой ночи горели древние светильники, и в их сиянии
блистали стяги с ликом Спасителя и Пречистой Его Матери.
Попасть в самую церковь удалось немногим. Она не смогла вместить даже духовенство.
Ведь его томилось тогда в заключении свыше 500 человек. Все кладбище было
покрыто людьми, и часть молящихся стояла уже в соснах, почти вплотную к
подступившему бору.
Тишина. Истомленные души жаждут блаженного покоя молитвы. Уши напряженно
ловят доносящиеся из открытых врат церкви звуки священных песнопений, а
по темному небу, радужно переливаясь всеми цветами, бродят столбы сполохов
— северного сияния. Вот сомкнулись они в сплошную завесу, засветились огнистой
лазурью и всплыли к зениту, ниспадая оттуда, как дивные ризы.
Грозным велением облеченного неземной силой иерарха, могучего, повелевающего
стихиями теурга-иерофанта, прогремело заклятие-возглас владыки Илариона:
— Да воскреснет Бог и да расточатся врази Его!
С ветвей ближних сосен упали хлопья снега, а на вершине звонницы вспыхнул
ярким сиянием водруженный там нами в этот день символ страдания и воскресения
— святой Животворящий Крест.
Из широко распахнутых врат ветхой церкви, сверкая многоцветными огнями,
выступил небывалый крестный ход. Семнадцать епископов в облачениях, окруженных
светильниками и факелами, более двухсот иереев и столько же монахов, а
далее — нескончаемые волны тех, чьи сердца и помыслы неслись к Христу Спасителю
в эту дивную, незабываемую ночь.
Торжественно выплыли из дверей храма блистающие хоругви, сотворенные
еще мастерами Великого Новгорода, загорелись пышным многоцветием факелы-светильники
— подарок веницейского дожа далекому монастырю, хозяину Гиперборейских
морей, зацвели освобожденные из плена священные ризы и пелены, вышитые
тонкими пальцами московских великих княжон.
— Христос воскресе!
Немногие услыхали прозвучавшие в церкви слова Благой вести, но все почувствовали
их сердцами, и гулкой волной пронеслось по снежному безмолвию:
— Воистину воскресе!
— Воистину воскресе! — прозвучало под торжественным огнистым куполом
увенчанного сполохом неба.
— Воистину воскресе! — отдалось в снежной тиши векового бора, перенеслось
за нерушимые кремлевские стены, к тем, кто не смог выйти из них в эту Святую
ночь, к тем, кто, обессиленный страданием и болезнью, простерт на больничной
койке, кто томится в смрадном подземелье Аввакумовой щели — историческом
соловецком карцере.
Крестным знамением осенили себя обреченные смерти в глухой тьме изолятора.
Распухшие, побелевшие губы цинготных, кровоточа, прошептали слова обетованной
вечной жизни...
С победным, ликующим пением о попранной, побежденной смерти шли те,
кому она грозила ежечасно, ежеминутно...
Пели все... Ликующий хор “сущих во гробех” славил и утверждал свое грядущее,
неизбежное, непреодолимое силами зла Воскресение...
И рушились стены тюрьмы, воздвигнутой обагренными кровью руками. Кровь,
пролитая во имя любви, дарует жизнь вечную и радостную. Пусть тело томится
в плену — дух свободен и вечен. Нет в мире силы, властной к угашению его!
Ничтожны и бессильны вы, держащие нас в оковах! Духа не закуете, и воскреснет
он в вечной жизни добра и света!
— Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ...— пели все, и