Страница 78 из 101
Атли (Аттила) требовал от пленного героя Гуннара, чтобы тот открыл ему, где спрятаны сокровища Нифлунгов (Нибелунгов). — «Хочу, чтобы сперва ты принес мне, — смеясь ответил Гуннар, — сердце моего брата Хёгни, окровавленное сердце, тупым кинжалом вырезанное у этого героя, из груди этого княжеского сына». На блюде принесли Гуннару сердце раба Гиалля. — «Это сердце трусливого Гиалля. Не похоже оно на сердце отважного Хёгни; даже на блюде оно сильно дрожит; еще пуще дрожало в его груди». — Смеялся Хёгни, когда разрезали ему грудь до самого сердца… и не думал плакать. — «Вот, — спокойно сказал Гуннар, — сердце отважного Хёгни. Не похоже оно на сердце трусливого Гиалля; теперь, на блюде, оно едва дрожит, и такой дрожи не знало в груди Хёгни. Далеко от тебя, Атли, и всегда далеко будут наши драгоценности, наши сокровища! Теперь я один знаю, где укрыты все сокровища, все богатство Нифлунгов. Нет ведь больше среди живых Хёгни. Не был я спокоен, пока живы были мы оба. Но теперь я спокоен, ибо один остался жив».
Вот каковы были идеалы этих людей! — Хотя сам народ, и даже народ–войско был иным, эти герои и эти идеалы характеризуют, тем не менее, сам народ, ибо происходят из него и актуализуют его потенции. Поэтому полезно, на мой взгляд, выделить некоторые черты этого особого германского типа. — Завоеватели и разбойники, викинги и их соратники от древних кельтов отличались не примитивною своею грубостью, а прямо–таки утонченною жестокостью и упрямством. Если кельты неистово набрасывались на врага, но скоро остывали и уставали, германцы упорно преследовали свою цель до конца или — до смерти. Свое желание германец почитал абсолютно значимым, долгом, во имя которого, даже оставшись в полном одиночестве, боролся с самой неизбежной судьбой. Выполняя этот долг, он умирал без колебаний — не потому, что думал, будто жизнь есть лишь краткий эпизод жизни вечной, но потому, что это был его долг. Как собственное его сознание представлялось ему основанием всего, так и признанное долгом желание должно было стать мировым законом. Не такой живой, как кельт, не столь падкий на цивилизованность, не такой жизнерадостный, он был зато намного храбрее, трагичнее и, наконец, сильнее кельта. Кельтские друиды рассказывали о конце этого мира, но верили, что возникнет новый мир. Поистине трагична и не несет человеку утешения германская космогония, изложенная в песне Эдды «Voluspa».
Вначале, между пламенеющим Мусспилльгеймом и ледяным Ниффльгеймом был хаос. От искры Мусспилльгейма начал таять иней Ниффльгейма. Из этого тающего снега родился великан Имир. «То было начало веков. Не было еще ни песков, ни морей, ни прохладных вод, — одна зияющая бездна, и нигде ни травинки». Был один только Имир, ледяной океан, из ног его и подмышек рождались дети и дети детей — чудища бездны, бесплодные горы, северные ветры и все враги солнца и жизни. Но из тающего снега родилась еще божественная корова Андгумбла. Полизав лед гор, она нашла волосы, на другой день — голову, наконец — все тело. Это был бог Бур. Дети его детей — Один, Вилис и Be — убили Имира. «Из его тела они сделали землю, из костей — горы, из головы — небо, а из мозга — облака». Уцелел один только сын Имира Бергельмер\ да еще пожиравшие тело Имира черви породили род карликов, которые жили в скалах, охраняя всевозможные сокровища.
Так началась борьба ледяных ётов с богами — асами Одином и его детьми. Сперва боги одолели ётов, сковали волка Фенриса, сбросили в море огромного Змея, а коварного Локи, Люцифера Эдды, приковали к скале так, чтобы змеиный яд постоянно стекал ему на лицо. Из дуба и ольхи боги создали первых людей, мужчину и женщину; и зажили боги счастливо в священном замке Асгард. Правил здесь «отец добрых советов» Один, а вместе с ним — Тор и бог плодородия Фрейр, и Тир, и лунный бог Манни, и солнечная богиня Лунна и красавица Фрея. Жил тут и прекраснейший сын Одина и Фригги белокурый Бальдер. Без конца веселились боги и приведенные в Асгард (или Валгаллу) воинственными девами валкириями герои, отважно павшие в сражениях; вспоминали свои подвиги и обдумывали решения судьбы; пировали. Каждый день для общего развлечения здесь устраивалось сражение. И росло, зеленело древо Иггдрасилл (возможно, то же, что Ирминсул, которое почитали саксы и имя коего означало мировой столп).
Под тем древом жили три девы судьбы, три Норны. Они предсказывали, что мощь асов зависит от жизни Бальдера. Но тщетно мать Фригга старалась уберечь его: чему быть, того не миновать. Всех животных, все растения и все предметы просила и брала с них клятву Фригга, — что пощадят они Бальдера; только забыла взять такую клятву с омелы (кельты, как сказано, высоко ее чтили, в Норвегии же она почти не встречалась). Тогда коварный Локи сделал из омелы стрелу. Этой стрелой, когда боги, шутя, стреляли в Бальдера, и убил его слепой, как сама судьба, брат Хёдер. Пришлось светлому белокурому Бальдеру сойти в край вечной смерти, в царство мрачной Гелы. Печаль объяла божественную Валгаллу и весь мир; приблизился неизбежный предреченный Норнами конец. Правда, по просьбе богов Гела согласилась возвратить Бальдера, если все боги, все люди и даже все камни его оплачут. Но, увы, не пожелала оплакать Бальдера, ни единой слезы не пожелала показать злая дочь великанов.
«Дрожит огромный дуб Иггдрасилл, содрогается старое дерево. Ёт Локи сорвал свои оковы. Дрожат души на путях преисподней… Кормчий Гримр приближается с востока, щит прикрывает его. Неистово ломится великан Изрмунгандр. Великий Змей вздымает на море волны, орел простирает крылья, белоклювая птица терзает трупы. Плывет корабль Наглфар. С юга идет Суртр со всеистребляющими саблями. Солнце блестит на мечах героев богов. Движутся горы, дрожат великаны, души кишмя кишат на путях преисподней. Небо раскололось, и солнце темнеет; и земля исчезает в море. Нет уже в небе блестящих звезд, нет их больше. Дым клубится над истребляющим мир огнем. До небес вздымается гигантское пламя».
Этот скандинавский Апокалипсис испытал, вероятно, влияние кельтских или древних общих кельто–германских представлений. Оптимизмом кельтского мирочувствования и влиянием христианства можно объяснить и то, что скальды рассказывают о новой, поднявшейся из моря земле и о воскресении Бальдера и других богов. — Во всяком случае, уже одна трагическая судьба богов и мира есть, на мой взгляд, оригинальное и национально характерное создание германцев. Для описания возродившегося мира поэтам не достало ни воображения, ни живой заинтересованности. Трагическая борьба мрачных героев с неодолимой, неизбежной судьбой больше отвечает национальному характеру германцев, — тот же трагизм и те же жуткие всеистребляющие страсти изображала и эпическая поэзия скандинавов и других германцев — Fafiiismal [Фафнисмаль] Эдды и Niebelungenlied.
Отдаю себе отчет в том, что мои выводы могут казаться субъективными. Но мы без труда сумеем их подтвердить, излагая историю Европы, где, в немецкой мистике, обнаружился пантеизм германского миросознания и где — в создании новой, германской формы христианства — произросли основные идеи германской религии и этики.
69
Не создавшие, за исключением висиготов, долговечных государств, восточные германцы изрядно расшатали политический порядок империи. Проникая в Империю до юга Италии и Испании, и до самой Африки, и смешиваясь с римлянами, они помогли историческому делу западных германцев, которые, в конце концов, изменили всю Европу. Как раз медленно враставшие в римскую культуру западные германцы синтезировали ее со своей, германской культурой. С римлянами они столкнулись уже в I веке до P. X. и, то воюя с империей, то выступая ее «союзниками», никогда не теряли с ней связей, тогда как восточные германцы романизироваться, вообще говоря, начали только в IV–V веках. Описывая Германию, Цезарь и Тацит лучше знали и имели в виду прежде всего западных германцев.
По свидетельству Плиния, западные германцы с глубокой древности разделялись на три культурных и политических группы. Это были ингвеоны (кимбры, тевтоны и хавки), жившие по Рейну, иствеоны (сигамбры и прочие) и терминоны (свевы, хатты, херуски и другие). Крепостью и постоянством ни одна из этих групп не отличалась. Возглавляло ее какое–нибудь племя; но нередко утвердившееся у власти племя покоряло племена других групп и даже восточных германцев, а в своей группе вынуждено было бороться с не желающими признать его племенами.
Около 71 г. до P. X. конунг свевов–трибоков Ариовист, объединив несколько племен (вернее говоря, части племен) свевов (герминонов) и кимбров (ингвеонов), вторгся в Галлию. Сразу после победы Цезаря над набиравшим силу Ариовистом крупное государство образовали свевы–маркоманны. Служивший некогда в римской армии Мар бод сместил благорасположенного к римлянам конунга, отвел свой народ в оставленную кельтами боями Богемию и основал здесь сильную военную монархию. Марбоду подчинялись не только многие свевы, но и немало лангобардов и лугиев. Только выступивший против «великого конунга» с 12 легионами Тиберий заставил его заключить мир (6 г. после P. X.). Однако не римляне, а сам Марбод способствовал упадку своего авторитета, не желая поддержать начатую Арминием национальную борьбу против римлян.