Страница 41 из 57
После дня своей смерти и взятия в небесную славу. Навеки.
Но сегодня она становилась Царицей Милосердия.
И будет ею во веки веков.
[Плач по Иуде]
Сердце жгло Его.
Сердце Его пожирало.
Его сердце, сжигаемое любовью.
Сердце, пожираемое любовью.
Сердце, снедаемое любовью.
И ни один человек не вызывал столько ненависти.
Ни один человек не вызывал такой ненависти.
Тут бились об заклад.
Тут словно держали пари.
Он не пожал того, что посеял.
Его Отец знал, почему.
Разве друзья любили Его так же, как враги Его ненавидели.
Его отец это знал.
Его ученики не защищали Его так, как враги Его преследовали.
Разве ученики, ученики любили Его так же, как ненавидели Его враги.
Его Отец это знал.
Разве одиннадцать любили его так же, как двенадцатый, как тринадцатый его ненавидел.
Его апостолы не защищали Его так, как преследовали Его враги.
Разве апостолы, апостолы любили Его так же, как ненавидели враги.
Его Отец это знал.
Разве одиннадцать любили Его так же, как двенадцатый, как тринадцатый Его предал.
Его Отец это знал.
Его Отец это знал.
Что же такое был человек.
Этот человек.
Которого Он пришел спасти.
Чьим естеством облекся.
Он этого не знал.
Как человек он этого не знал.
Ведь ни один человек не знает человека.
Потому что жизни человеческой.
Жизни человеческой, данной человеку, мало, чтобы узнать человека.
Так он велик. И так он мал.
Так он высок. И так он низок.
Что же такое был человек.
Этот человек.
Чьим естеством он облекся.
Его Отец это знал.
А те солдаты, что схватили Его.
И водили от претории к претории.
И от претории на Лобное место.
И те палачи, что распяли Его.
Люди, занимавшиеся своим ремеслом.
Те солдаты, что играли в кости.
И делили Его одежды.
И бросали о них жребий.
Они ведь не держали зла на Него.
Тридцать лет труда и три года труда,
Тридцать лет в семье и три года среди людей,
Тридцать лет в мастерской и три года на виду,
Три года жизни публичной и тридцать лет жизни частной Не были увенчанием,
Тридцать лет жизни частной и три года жизни публичной.
(Он поставил Свою частную жизнь прежде жизни публичной.
Уединение прежде проповеди).
(Прежде Своих страстей и смерти).
Потому что еще было нужно увенчание этой смерти.
Потому что еще было нужно свершиться мученичеству.
Потому что еще было нужно подтвердиться этому свидетельству.
Потому что еще было нужно исполниться мученичеству и смерти.
Потому что еще было нужно, еще было нужно истечь тем трем дням агонии.
Потому что было нужно испить до дна ту самую тяжкую агонию и ту страшную тоску.
И снятие с креста, и погребение; три дня в склепе, три дня в гробнице, три дня в лимбе, до воскресения; и особенная жизнь post mortem, после смерти. Паломники в Эммаусе, вознесение на сороковой день.
Потому что было нужно.
И выдал Божий Сын: подсуден род людской,
Погибших не спасет Его стезя земная.
О человечестве с мучительной тоской
Сын Человеческий заплакал умирая.
Со всечеловеческой тоской.
Терзаясь их тоской больше, чем они сами, той же тоской, их собственным отчаяньем.
Он терзался тем же отчаяньем. Но Он был Богом: чего Он только не вместил.
И в миг последний Он, почуяв: смерть близка,
Не видел, что внизу о Нем рыдают люди.
Все застила Ему безмерная тоска.
Сын человеческий заплакал об Иуде.
[…]
Все прошлое было перед Ним. Вся настоящее было перед Ним. Вся грядущее, все будущее было перед Ним. Вся вечность была перед Ним.
Вместе и по отдельности.
Он видел все заранее и все одновременно.
Он видел все после.
Он видел все прежде.
Он видел все вовремя, Он все видел тогда.
Все было перед ним в целой вечности.
Он знал деньги и землю горшечника.
Тридцать сребреников.
Сын Божий, Иисус знал все.
И спаситель знал, что Иуду, которого Он любит,
Он не спасет отдав всего Себя.
Вот тогда Он познал бесконечное страдание,
Вот тогда Он познал, вот тогда Он изведал,
Вот тогда Он ощутил бесконечную агонию,
И как безумный прокричал Свою страшную тоску,
Вопль, от которого пошатнулась Мария, еще державшаяся на ногах.
И по милости Отца Он обрел Свою человеческую смерть.
Зачем, сестра моя, желать спасти мертвых, осужденных на вечный ад, и желать их спасти лучше, чем Иисус Спаситель?
[Отречение Петра]
Бросили, бросили, вам больше нечего сказать: ученики бросили, апостолы отступились, Петр предал, отрекся, вам больше нечего сказать. Из целой жизни святого вы берете, запоминаете только это: что он был, что однажды он был отступником. В наши дни легко быть христианкой, легко быть прихожанкой. Когда они начинали, было не так легко. Вы у нас теперь стали умниками, гордыми, сильными, большими. Вы теперь стали святыми. Сейчас легко быть прихожанкой. Это было не так легко, когда не было приходов, когда вся земля была невозделана. Тринадцать веков христиан, тринадцать веков святых расчистили для вас землю; тринадцать веков христиан, тринадцать веков святых привели для вас землю в порядок; тринадцать веков возделали для вас землю. Неблагодарные, неблагодарный народ: тринадцать веков обращали для вас в христианство, тринадцать веков освящали для вас землю. И вот вы не находите сказать ничего другого. Тринадцать веков христиан, тринадцать веков святых построили для вас приходы, осушили для вас землю, поверхность земли, построили для вас церкви. И вот это все, что вы можете сказать. Неблагодарные, неблагодарный народ. Выявляетесь на свет, а дом для вас готов и стол накрыт. Святой стол. И что же вы говорите? Что в некий день, день скорби, день вечной скорби, что в этот один день он был отступником. Земля, поверхность земли была такая грязная, дитя мое.
Вся испачкана грязью, вся грязная, вся испачкана язычеством.
Вся испачкана поклонением ложным богам.
Культом ложных богов.
И не было ни одного прихода на своде небесном.
Отступник, отступник. Сказать легко. Однажды он отрекся от Иисуса — три раза. А мы, а мы, сколько раз мы отреклись от Него. Отречение Петра, отречение Петра; а ваше отречение, ваше-то отречение. Наше отречение, мое отречение. Отречение всех людей; постоянное отречение всех людей; всех вас, всех нас на свете. Тысячи и тысячи раз мы отрекаемся от Него. И это отречение еще хуже. Сотни тысяч раз мы бросали Его, мы Его предаем, мы от Него отрекаемся, отступаемся. Какое отречение. Отречение бесконечно худшее. Ведь есть разница. Они-то были бедные люди и ничего не знали. У них ничего не спросили. Не спросили их мнения. Иисус пришел и увел их. Однажды Он пришел как тать. Он всех увел. Он все взял, все унес. Всех, кто был отмечен. Всех, кто там был. Кто был перед Ним. Это были бедные рыбаки с Тивериадского озера. Которое называли также морем Галилейским. И те двое, что чинили сети вместе с отцом. И однажды, в изумлении от этой испепеляющей истории, в трепете от этого необычайного откровения, однажды эти бедные люди, ну да, они не сделали своего дела. Их не было там в тот день. Потому что они не были приучены, у них не было привычки к такой великой истории. У них не было привычки, они не были созданы для собственного величия. Они никак к нему не были подготовлены. Всей своей прежней жизнью. Родителями, ремеслом, семьей. Привычками, друзьями, товарищами.
Разговорами, повседневными занятиями. Их не предупредили. Они не думали, не знали, что явились на свет для этого. Именно для этого, только для этого. Они не знали своего величия, своего призвания, предназначения своего величия. Их не предупредили. Они не получили никакого предупреждения. Их просто захватили врасплох. Естественно. Они этого не ожидали. Так понятно. Это было в первый раз. Но мы.
Она произносит невеселые слова:
Гордыня не дремлет.
Древняя гордыня не дремлет.
Дитя мое, мы явились на свет не в те времена.
Мы все обыкновенные люди.
Земля была вся грязная, замусоренная, липкая от грязи.
В те времена.
In illo tempore.
В те дни.
In diebus autem illis.
Вся липкая.
А для нас землю расчистили, построили новые дома, собрали припасы, приготовили еду, и мы здесь кормимся вечно.
(Перевод Ю. A. Гинзбург)
Врата мистерии
о второй добродетели
Работая над «Новым богословом», Пеги уже закончил в основном. «Врата мистерии о второй добродетели», которая была издана месяц спустя. «Мистерия о надежде» создавалась во дни глубокой тоски, «бездны отчаяния»: одиночество растет, окружающие равнодушны, кое-кто из прежних друзей отдаляется, семейные проблемы, а тем самым и его участие в церковных таинствах не улажены. Ко всему этому прибавляется его страстная любовь к Бланш Рафаэль, сотруднице «Тетрадей».