Страница 11 из 26
— Да,— продолжал рассказывать мне этот инженер,— вот ежедневные разговоры, которыми мне надоедают, которые утомляют мой слух с самого утра. Знаете ли вы, кто эти утешители? Люди, которые себя великолепно чувствуют и которые обладают огромными годовыми доходами.
Все несчастье этого человека состояло лишь в том, что изнурительная болезнь прервала его блестящую карьеру. Но если бы он потерял ребенка, обожаемую жену, думаете ли вы, что ему в утешение могли бы сказать что-нибудь более значительное и более умное, чем те глупости, которыми его утешали в болезни?
Знаем мы их, этих тягостных утешителей, знаем мы также их выводы. Других, кроме мною перечисленных, нет. Мир наполнен толпою людей, которые слишком умны, чтобы отрицать страдание, слишком мудры, чтобы пытаться уничтожить его, и которые, не имея света религии, чтобы постичь это страдание, склоняют голову под его ударами и идут путем жизни молчаливые, угрюмые, отчаявшиеся. Один современный врач сказал, что две трети людей нашего времени умирают от горя. Я лично имею много тому доказательств. И как же может быть иначе? Страдание сверху, страдание снизу, страдание справа, страдание слева. И ниоткуда никакого утешения, а над головою многих — каменное небо! Есть, с чего сойти с ума!
Таково бессилие человеческое пред страданием.
С другой стороны, религия учит человека переносить страдание, принимать его с верою, покорностью и надеждой. Религия идет еще дальше и, заставив душу пройти чрез эти первоначальные ступени, возносит даже самых слабых на высокую ступень; она озаряет их душу таким светом, что они начинают любить страдание.
Пред таким явлением я говорю, что это дело Божие и что, быть может, нет более высокого доказательства действительного присутствия Бога в области религии, чем страдание.
Утверждайте, сколько вам будет угодно, что невозможно любить страдание, что в этом есть преувеличение и восторженность. Я на это вам отвечу: это факты, факты, проверенные опытом, факты, наполняющие жизнь всех святых и, в различной мере, жизнь всех христиан, даже самых незаметных. Я прибавлю даже, что эти факты совершенно логичны.
— Как! Любить страдание?
— Да. Если оно приносит нам пользу; если, разрушая наше тело, нашу смертную оболочку, оно просвещает нашу душу, если оно придает ей ее настоящее величие, ее бессмертную красоту! Предположите, что глыба мрамора, которую яростно ударял молотом Микеланджело, имела бы рассудок: разве она не трепетала бы от радости при всяком ударе, ее преображающем? Золото, перемешанное с землею, грязное и противное на вид, это золото оживотворите: не будет ли оно вздыхать пред горнилом? Не скажет ли оно: "Есть крещение, которым бы я желало окреститься, и как я томлюсь, пока оно недоступно".
В этом история святых и героев религии. Поищите получше, и вы не найдете ни одного, который бы не любил страдания, конечно, не за само это страдание, но за то воздействие, какое оно оказывает на душу.
Страдание есть очищение, есть плавление в горниле, и эти чистые души, страдавшие от сознания в себе греховного закона, содрогаются радостью при виде того, что страдание является к ним на помощь.
<…> Страдание, смерть — это разлучение со всем сотворенным миром, крушение всех снов, всех иллюзий, всех грехов. Это конец времен и начало вечности. Это разрыв завесы, которая скрывает от нас Бога. Как же могли не ликовать святые, которые жили только для Него? Могли ли они не приветствовать страдание, как друга, смерть — как великую избавительницу? Могли ли они не восклицать, как Павел: Желание имею разрешиться и быть со Христом37.
Вот куда ведет религия своих героев. Она бросает на страдание такой ослепительный свет, что заставляет их любить страдание. Они упиваются его сладостью. Они погружаются в него, как в животворящую струю. Они взирают на Крест и шепчут ему: "О, благий Крест, о, возлюбленный Крест!".
Правда, я говорю здесь лишь о физической боли, о боли, которая ломает наши кости, терзает наши члены. Я только об этом страдании говорю, что религия способна заставить нас полюбить его. Но разве это не является уже дивным результатом, когда вам, представителям мудрости людской, не удается даже заставить меня принять страдание, заставить меня полюбить его или [хотя бы] только заставить меня понять возможность его любить.
Осмелюсь ли я применить выражение "любить страдание" по отношению к другим испытаниям, испытаниям сердечным: утрате дорогих лиц, разлуке с теми, кого любишь? На это не хватит у меня духа. Я боюсь оскорбить человеческую природу, подавая ей надежду на то, что она может с радостью принимать такие удары судьбы. А между тем это слово, которое мне кажется невозможным, я нахожу на устах женщины, которая бесконечно много страдала. Так как мы дошли теперь до самой сердцевины этого великого вопроса, то да позволено будет мне представить в сжатом очерке, во славу Бога и религии, повествование о том, как в этой женщине, так жестоко испытанной, самое тяжкое горе было смягчено утешением веры и почти превратилось для нее в радость.
5. Пример великого христианского страдания
Я затрудняюсь назвать в числе произведений литературы XIX века, описывающей интимную сторону души человеческой, что-либо более трогательное, чем книга "Рассказы сестры"38.
Двое молодых людей встречаются в Риме, часто видятся и привязываются друг к другу. В Неаполе одного как бы поражает молниеносный удар любви, и в сердце другой возникает начало этой любви, которая скоро разовьется и достигнет необыкновенной красоты. Книга заключает в себе много писем Александрины Алопеус и ее жениха, Альберта Ла-Ферронэ. В этих письмах вылилась душа обоих, и сколько тут чистой любви, проникнутой религией! Казалось, что эти два сердца, полюбивши друг друга, вручили Богу ту священную связь, которая должна была их соединить.
"Клянусь вам,— писал Альберт,— что когда я нахожусь подле вас, то мои чувства кажутся мне предвестником другой жизни. Как чувствам этого рода не переходить за могилу? О, нет! Я не думаю, что можно любить вас чистою, глубокою любовью без того, чтобы не быть проникнутым религиозным чувством и ожиданием бессмертия".
Со своей стороны, Александрина писала: "Матушка предложила князю Лопухину (отчим Александрины) взойти на террасу. Я пропустила их вперед и шла сзади, стараясь идти как можно медленнее. Я говорила себе: "Может быть, в эту минуту он войдет". Так и вышло. От радости видеть его я не могла говорить. Но так как это продолжительное молчание могло быть им понято иначе, чем я бы желала, то я его прервала первая, и весь вечер я была так весела. Господи, Господи, Боже всякой любви! Этот чистый восторг, эта бесконечная радость, эта любовь, которая делает совершенным в наших глазах любимого человека: не есть ли это предчувствие того, как мы в Твоем Царстве будем навеки любить тех, которых мы уже так любим на земле?"
Вот другой отрывок:
"Мы проводили большую часть наших вечеров на верхней террасе. Это было очаровательно. Эти два залива, эти берега, этот Везувий, из которого вытекали реки огня, всегда звездное небо, всегда благоухающий воздух, и со всем этим любить друг друга, любить и говорить о Боге!"..
А вот еще из дневника Альберта:
"Я бы хотел остановить часы. Всякий уходящий день так прекрасен! Никогда я не понимал так хорошо несчастья, как теперь, когда душа моя полна радости. Должен ли завянуть столь прекрасный букет?! Нет, это невозможно! Это счастье должно жить дальше гроба; оно уже теперь открылось для меня и никогда не будет отнято у меня Небом!"
Как дуэт двух согласных голосов, раздаются и следующие признания влюбленных:
"Как-то вечером мы были в Кастелламма-ре, смотрели на закат солнца над морем. Матушки не было с нами. Нам казалось, что мы одни во всем мире и с нами Бог. Альберт с восторгом следил за солнцем и сказал: "Если бы мы могли пойти туда, куда оно идет!"... Я любовалась его восторгом, но лишь отчасти его разделяла. Я думаю более о нем, а он более о небе. Я любовалась небом через него, а он шел туда один. После таких минут какою-то священною показалась мне остальная часть вечера. В каком восхищенном, тихом счастье я пошла заняться немного своим туалетом, чтобы вернуться несколько покрасивее пред глазами того, ради которого я становилась лучшею во всем".