Страница 9 из 26
1. Религия не осуждает слез, но учит плакать по-христиански
Откуда идет неверная мысль, будто религия запрещает слезы?
Тот, Кто Сам стал основой религии, идеальный тип, которым восхищаются даже те, которые не понимают Его Божественности — Иисус Христос плакал. Он был смущен и падал духом под гнетом страданий. В Гефсиманском саду, обливаясь потом и кровью, Он говорил: Моя Душа прискорбна даже до смерти. И Ангел явился с неба, чтобы утешить Его и дать Ему сил испить горькую чашу23. На Кресте Он искал утешителей, имел в них нужду, хотя, увы, не нашел ни одного24! У гроба Лазаря Он проливал еще [более] прекрасные слезы, потому что это были слезы сердца25. Но чем бы стали они, эти слезы Иисусовы, если бы для утешения Себя у Него не было Божественной власти вернуть к Себе друга? О, драгоценные слезы, падавшие из глаз Христа! Человечество собрало вас, оковало вас золотом и серебром и лежит пред вами во прахе, потому что вы показали ему, что в великих несчастьях можно плакать и стонать, не оскорбляя этим Бога, Который Сам тоже плакал. О, святое смятение души Христовой, дивные звуки Божественной скорби Его, святые волнения: память о вас будет вечно в тех, кто страдает!
Правда, ложные аскеты дошли до таких преувеличений, что стали запрещать слезы страдающим людям. Но Церковь осудила их, в ужасе от них отвернулась, чтобы обратиться к тем истинам, которые не оскорбляют человеческую природу под предлогом угождения Богу.
И сколько христианство может собрать примеров такой плачущей скорби! На первом месте у подножия Креста Мария Матерь Божия, Матерь скорбей, самая Чистая, самая сильная, самая великодушная из всего рода людского. Тут Она слаба и, по сказанию одних, лежит распростертая, лишившаяся чувств, по словам других, стоит на ногах26, по общему свидетельству обливается слезами в Своей невыносимой скорби:
Stabat Mater doloresa
Iuxta crucem lacrimosa27.
За Спасителем и Богоматерью идут длинные ряды святых.
Всматривались ли вы когда-нибудь в их изображения? Что-то умиленное есть в этих лицах. В глазах их слезы; и, если вы прочтете сказания о них, вы убедитесь, что ни отцы, ни матери, ни супруги, ни дети их не высказали под ударами страдания большей человечности, чем они. Кто не знает, например, о слезах блаженного Августина у смертного одра его матери, блаженной Моники. У кого в ушах не звучат раздирающие крики святых подвижниц, когда [еще] в мире смерть вырывала из их объятий молодых супругов28? Прочтите у современных писателей, какие нужно было принять [меры] предосторожности, чтобы объявить Людовику Святому о смерти его матери. При всей покорности воле Божией этого человека его отчаянные вопли, рыдания и обмороки заставили бояться за его жизнь и вырвали у свидетелей его скорби единодушный крик: "Государь, Государь, вы себя этим доведете до смерти!".
<…>29
Религия не воспрещает слез. Она их никогда и не запрещала; можно даже сказать, что она желала бы скорее запретить воздерживаться от слез в трудные минуты. Во всяком случае, ей казалось бы странным, что не проливается ни одна слеза в ту минуту, когда рушится целая жизнь. Тут религия увидала бы проявление такой силы, которая заимствована, во всяком случае, не от нее. Она не узнала бы тут сердца, которое она старалась создать, ту любовь, красоту которой она явила миру. И тут религия удалилась бы смущенно. Ей было бы тяжело не встретить у христианина чего-нибудь подобного тому, что было у Христа при гробе Лазаря; не встретить на лице христианки следа тех слез, которые проливала мудрая Мария у ног Христа30. Блаженны плачущие31. Это слово здравой природы, но также и слово религии.
Итак, плачьте, лейте слезы.
Вот жизнь ваша рвется. От вас отрублена половина, и лучшая половина вашей души. Вот плоды вашей любви вырваны из ваших рук и увяли, подобно тому, как эти цветы при первом морозе стелятся печально по земле. Плачьте и не ищите себе на земле утешения: Плачет Рахиль и не может утешиться, ибо их нет32. Человек не может вас утешить, Бог не хочет. Да, Бог не хочет этих душ, которые так скоро утешаются, которые после смерти дорогого существа поворачивают голову в другую сторону и стараются забыть его. Нет, нет! Не забывайте никогда. "Слезы,— пишет блаженный Августин,— говорят об истинной скорби, говорят о глубокой любви. В слезах кровь сердца истекает ручьями".
Дайте же крови сердца сочиться к подножию Креста в вере, в надежде и в любви.
2. Христианская душа плачет, благословляя Бога
Просвещенная религией скорбная душа плачет, но, плача, она благословляет Бога. Она говорит: "Господи, Ты так хотел. Значит, это хорошо. Мой разум этого не постигает. Моя природа желала бы отвергнуть это. О, Господи, если возможно, то да минует меня эта горькая чаша! Но если нет на то Твоей воли, то да будет!".
Правда, что сперва это "да будет" говорится только губами. И губы дрожат, произнося это слово. Но, часто повторяемое, оно, как бальзам, проникает в сердце. Мало-помалу душа укрепляется. Она восходит выше и говорит: "Благ Господь и делает все по благости". Она говорит еще лучше: "Бог есть любовь, Бог делает все по любви". Или, по крайней мере если разбитое сердце не способно еще на это полное исповедание веры, оно говорит, как сказала одна молодая вдова под гнетом горя, стараясь произнести устами слова веры: "О, да, я надеюсь, я убеждена, что все, что Ты делаешь, Господи, все прекрасно!".
Вот первое утешение, которое религия дает душе: познавание бесконечной благости Божией и даже под ударом сокрушающей нас молнии уверенность в любви Господа.
Когда та молодая вдова, о которой я буду говорить впоследствии, была готова пасть под тяжестью своего креста, кроткий и благочестивый священник, служивший ей Ангелом-утешителем, составил, чтобы поддержать ее, молитву веры, которую он называл "верою человеческого горя". Составьте себе и вы, применительно к тому кресту, который несете, "верую" вашей скорби. Но, как бы вы его ни составили, поместите туда следующие слова:
"Господи, я верую, что Ты благ. Верую всеми силами моей души, всем светом моего разума, всем увлечением моего сердца, что Ты — сама благость!
Господи, я верую, что Ты не только благ, кроток, заботлив, снисходителен и милосерд: верую, что Ты — бесконечная любовь. Да, верую, что все Твои мысли, Твои дела имеют источником Твое сердце, что их первое и последнее вдохновение — в святой любви Твоей.
Господи, я люблю моего отца, мою мать, братьев, сестер, мужа, детей; глубоко люблю тех, кого я люблю; но я верю, Господи, что Ты любишь меня еще больше.
Господи, я не хотела бы ни за что сделать зла своему ребенку. А разве возможно, чтоб Ты хотел сделать зло мне? Правда, я иногда его наказывала, иногда даже ударяла; я отнимала у него вещи, которые ему нравились, и, не обращая внимания на его крики, запрещала ему удовольствия, которые были ему приятны. Но, Господи, искала ли я чего другого, кроме его блага? Я заявляю, что я не делала ничего ему во вред, чтобы огорчить его, ничего, чтобы доказать ему мою власть над ним. И была бы противна мне одна эта мысль. Блага его, только одного блага его искала я всегда. Я готова страдать, умереть, чтобы доставить ему это благо. Господи, вот мое сердце как отражение Твоего сердца! Я обнимаю мой крест, говоря: его посылает мне Божия благость, его посылает мне Божия любовь. Природа моя содрогается, я не могу этого ясно понять, но я верю, я закрываю глаза и, пораженная, еле живая, я успокаиваюсь на Твоем, вместившем меня, сердце.
Господи, я жду с нетерпением, но в мире великого дня, когда заблестит над вселенной Твой свет. В этот день туман рассеется. Я узнаю, зачем Ты отнял у меня отца и мать, зачем Ты отнял у меня мужа; зачем в этом сладком гнездышке, которое я приготовила этим детям, Ты лишил меня одного, другого, третьего. Я пойму, зачем было необходимо, чтобы я была не понята, покинута, перенесла измены и клеветы. Я буду знать, к чему была эта болезнь, которая пригвоздила меня на много лет к одру страдания. Все я пойму тогда, Господи! Но и теперь я это отчасти знаю. Слово вечности, полной света, и слово могильного мрака — одно и то же: Бог благ, Бог — любовь, Бог делает все по милосердию Своему, по благости Своей.