Страница 2 из 16
Но и здесь еще далеко не конец внутренней работы духа, не конец томлениям души. Пусть жребий брошен, пусть избран один путь жизни — путь Христов, пусть ему отдано сердце человека. Но самый путь этот никогда не может быть таким легким и просторным, как все другие пути, — пути, ведущие в погибель, по слову Христа, но такие соблазнительно близкие человеку, такие привлекательные, такие проторенные. Путь Христов остается и доныне узким, как узки и неприметны врата, ведущие в Царство Христово. И на этом узком пути еще воздвигаются перед сознанием нашим великие преграды, каких нет на других путях жизни и которые до тех пор заполняют душу смирением, пока не будет пройден весь путь до конца. В самом деле, от христианина требуется отказаться от себя, оставить все позади себя и не оглядываться назад, делать свое дело на ниве Господней и не служить богам иным. А сердце обуревается множеством соблазнов, воля постоянно слабеет в борьбе, и разум всегда с трепетом видит, как ничтожна и мала моя личная работа в саду Господа. Уже вечер жизни наступает, а ясно лишь одно, что все лучшее и святое осталось недостигнутым, мечты не сбылись, надежды не осуществились. И сознает себя христианин всегда недостойным своего Господина, и даже те, которые вызывают удивление у других своей работой на ниве Господней, готовы, умирая, сказать, подобно Соловьеву, страшные слова: тяжела работа Господня.
И эта личная неудовлетворенность, эта личная тревога: так ли я живу и то ли я делаю, — они лишь часть небольшая сомнений и тревоги души при думе о смысле жизни в мире. Ведь на ниве Господней не один человек работает, но вместе со всеми своими братьями; и не день один длится эта работа, но уже многие века. И когда человек от себя обратится к другим, то всюду видит те же колебания и борьбу, ту же нерадивость. Когда диавол искушал Господа и показал Ему все царства этого мира, то уверенно сказал, что все они принадлежат поклоняющимся ему, сатане. И когда верующий в наши дни отрешится от всего близкого и посмотрит на царства этого мира в широкой перспективе, он не сможет не сознать, что мир и до сих пор во зле лежит. Видя добро поруганным, встречая всюду торжество насилия, смех победителей и слезы угнетенных, нищету и безобразие добродетели и роскошь нарядного порока, чье сердце не смутится и чья совесть не обратится к Богу своему с вопросом: "Почему и доколе, Господи?" Почему всегда гонимы ищущие правды жизни, почему всегда нищи богатые духом, почему слезы и скорби — удел любящего Христа в самом Царстве Его? Почему еека исповедания христианства не приклонили неба к земле, почему жизнь ее осталась точно не согретой любовью Христа и мир не побежден Его оружием любви и правды?
Так и христианин стоит перед загадкой и тайной жизни, спрашивает о них Бога своего и не находит покоя души, пока сердцем своим не примет слова Евангельского в юродстве и силе его. Об этом юродстве и силе и будет речь моя сегодня, и, конечно, не как слово учителя жизни, но как одного из множества стоящих перед ее лицом с Евангелием в руках и ищущих ответа на волнующие вопросы о смысле христианской жизни и работы в мире.
I.
Если попытаться кратко выразить, в чем прямой и несомненный смысл жизни христианина, то можно сказать, что этот смысл заключается в соработничесгве человека Богу, в служении делу созидания Царства Божия на земле. Призванный волею Божией работать в этом мире, христианин, конечно, имеет и право, и долг быть гражданином двух царств, участвовать в жизни здешнего царства, "мира сего", не теряя права сознавать себя сыном неба, подданным великого Царя. Соотношение этих двух областей тоже ясное: "должно повиноваться больше Богу, чем людям" (Деян. 5:29), можно быть участником общей жизни настолько, насколько через это не совершается практическая измена Богу, не нарушаются законы жизни Его Царства. Получается прямой и ясный ответ на вопрос о смысле христианской жизни: жить в этом мире по- законам Божией правды, и в слове, и в деле являться ее вестником, мужественно бороться с соблазнами жизни, свои печали и заботы возлагать на Бога, немощи и грехи свои очищать Его святостью и Его любовью.
Так жили первые христиане. Распяли люди Христа, убили Его учеников, гонимы и преследуемы были те, которых весь мир не был достоин. Все было ясно и просто: нужно было или принять Христа и Его безумную с точки зрения мира и преступную проповедь, или отвергнуть Христа и жить по законам тогдашнего мира. Теперь жизнь бесконечно осложнилась. Вся Европа уже признала себя царством Христа, а победа Евангелия в других странах — вопрос, верится, лишь времени. Трудно нам, современникам, судить о своей эпохе. Одни из нас верят в прогресс, готовы верить, что века истории приблизили к нам Царство Божие видимым образом; другие в такой прогресс не верят и думают, что все успехи культуры далеко еще не выражают прогресса собственно христианского. Лучше, поэтому, оставить область спорного и гадательного и обратиться лишь к настоящему мгновению истории, независимо от его отношения к прошлому. И если о настоящем мы скажем, что велик, безмерно велик разлад между Евангелием и нашей жизнью, мы убеждены, что такое утверждение не может вызвать возражений. Чтобы не видеть режущего разлада между устоями современной культуры и заветами Христа, между бытом нашим, укладом всей нашей жизни, даже еще более: каждым шагом ее, и волей Христа; чтобы не видеть этого, надо вовсе закрыть глаза, забыть о Евангелии и в одном искать утешения: как все, так и я.
Говорить на тему о противоречиях между устоями современной жизни и евангельскими заветами — тема настолько же легкая и благодарная, насколько и достаточно ясная для сознания каждого. Поэтому распространяться не буду, но попытаюсь сделать выводы из того несомненно очевидного соотношения, в каком находятся в наши дни, как и ранее находились всегда, начала жизни культурного человечества с началами жизни по Евангелию.
Как осуществить теперь, в наши дни, назначение христианской жизни в мире, как быть гражданином мира, не теряя права на сыновство Богу? Здесь душа задыхается в безвыходных, по-видимому, противоречиях. Если посмотреть на современное христианское человечество в целом, то бесспорно, первая, наиболее очевидная мысль, являющаяся при таком взгляде, та, что теперешнее христианское общество вовсе чуждо Евангелию. "Если бы кто со стороны пришел к нам и хорошо узнал и заповеди Христовы, и порядки жизни нашей, то не знаю, каких бы еще мог он представить себе других врагов Христа хуже нас, потому что мы идем такою дорогой, как будто решились идти против Него". С таким суждением о жизни своих современников выступал на церковной кафедре полторы тысячи лет назад великий учитель Церкви. И без сомнения, нужно думать, что совесть его слушателей при таком обращении пережила то же, что переживает и наша, когда стоит эта совесть перед вопросом об отношении между Евангелием и нашей жизнью: виновны мы перед Евангелием, которое на словах называем книгой жизни, постоянно изменяем своему Господину и служим богам иным. Все и во всем перед Ним виноваты. Евангелие остается неизменно посторонней книгой, читаемой в церкви, в минуты душевного подъема, но не книгой, написанной на сердцах людей; Сам Христос представляется также не близким, а далеким, чудным, прекрасным, но словно нет Его посреди нас.
Собираются во имя Его не двое только или трое, но тысячи, и все же не чувствуют Его посреди себя, с томлением души спрашивают, где Он, где Церковь Его. А люди — братья: разве не насмешкой звучат для нас самые слова о братстве современных христиан? Не только теперь, когда христианский Запад дал такое ужасающее доказательство взаимной ненависти и непонимания, но и никогда наша эпоха не давала даже повода для веры в жизненную силу великого начала братства людей как детей одного Отца. Целые области умирали от голода, миллионы не имели крова и одежды, тюрьмы не вмещали заключенных, и никто не видел в страдающих самого Христа и не отдавал им до конца любви своей.
Но и этого мало. Если сказать, что душа, раз приблизившаяся к живому Христу, легко мирится с такой жизнью, с такой ежеминутной изменой Христу, то сказать это значило бы мало знать душу человеческую, пробужденную небесным вестником. Скучные песни земли не могут заполнить ее жизни, звучат в ней призывные голоса из другого мира, светит ей иное солнце. Не раз и не один человек, задыхаясь в атмосфере нашей лживой и злобной жизни, изнемогая под тяжестью цепей всех заповедей человеческих, "приходил в себя", вспоминал, что есть "дом отчий", и говорил в душе своей: оставлю все, пробужусь от этого сна, от этого призрака жизни и пойду к Отцу моему, возьму бремя Спасителя моего, запрягусь в Его иго, в Его ярмо, буду работать на Его ниве. И здесь ждало человека новое испытание, еще большее затруднение. Раскрывались перед ним все царства земли, ясным был весь быт, все обычаи народов, называющих себя христианскими, изучены были, казалось, все пути жизни человеческой, но не проторенной оставалась, одна дорога, которой прошел по земле Сам Христос и по которой призывал идти людей. Хотел человек идти к Отцу своему, а дороги точно не было. Много путей жизни всегда перед глазами: и широких, удобных, и трудных, узких.