Красота спасающая

Выбор этого места был не случаен, несколькими годами ранее там побывал А. Блок. В эти годы Бад–Наугейм представлял из себя своеобразное ожерелье курортов, поскольку к Наугейму примыкали тогда ещё Фридберг и Иоганнинсберг, расположенные в ближайшем соседстве. Елизавета Юрьевна побывала в каждом из них.

Но больше всего её привлекал Иоганнинсберг, откуда она даже послала открытку А. Блоку, на которой был изображен вид «Ивановой горы». Иоганнинсберг был небольшим селением на правом берегу Рейна, известное не только как курорт, но и место, славившееся своими виноградниками, что было для Елизаветы Юрьевны, как выходца из семьи потомственных виноделов, особенно интересно. Ведь первые виноградные лозы её дед, Д. В. Пиленко, вывез именно из Иоганнинсберга для своих виноградников в районе Абрау.

В прогулках по волнующим её сердце местам Елизавета Юрьевна не расстаётся с блокнотом. Она рисует. Из письма к А. Блоку, где Лиза подробно описывает многие и дорогие для него достопримечательности Наугейма, выходит, что она много гуляет, пишет стихи, дышит не только чудным воздухом гор, но и впитывает атмосферу, в которой жил её любимый поэт. Она представляет, как Блок бродил по тем же местам, делает наброски, рисует, мечтает показать ему их: «Я сидела целый час на башне во Фридберге. Меня там запер садовник, чтобы я могла рисовать», — пишет она Блоку[31]. Из этой серии рисунков и этюдов сохранилось, насколько сейчас известно, только два — это рисунок карандашом и пейзаж, цветной набросок маслом на бумаге.

В Наугейме она написала несколько стихотворений, которые позже были ею соединены вместе с анапскими стихами в одну книгу, под названием «Дорога»[32]. Эти стихи или, как она назвала их, «Лирическая поэма» вроде бы никак не связаны с посещением курорта в Германии, скорее, они полны внутренних раздумий и схожи по стилю с поэзией поздних символистов. Но если знать о чувствах, наполнявших сердце Лизы в то время, о её сомнениях, и сердечных переживаниях, то эта поэма есть лакмусовая бумажка для историка… Прогулки без устали по «его» маршрутам, одно то, что здесь бродил, сочинял и рисовал «он» — её любимый Александр Блок! Было ли это целительно для неё? Ей казалось, что да. Грезилось, что она может лучше разобраться в себе, в нём, почувствовать время, в котором живёт. Она вспоминала, что говорил сам поэт о взаимодействии и неразрывности искусства во всех его направлениях: «Россия — молодая страна, и культура её — синтетическая культура. Русскому художнику нельзя и не надо быть специалистом. Писатель должен помнить о живописце, архитекторе, музыканте… Так же как неразлучимы в России живопись, музыка, проза. Неотлучимы от них и друг от друга — философия, религия, общественность, и даже — политика».

Это строчки из статьи Блока «Без Божества, без вдохновенья» 1921 г. во всём были близки Елизавете Юрьевне. Пройдут годы и синтез взаимопроникновения, о котором пишет Блок, станет для Елизаветы Юрьевны, а впоследствии матери Марии, настоящим воплощением в её творчестве и монашеском пути.

После отдыха и лечения в Германии Елизавета Юрьевна, вернувшись в Россию, проводит лето у себя в имении под Анапой. В это лето 1912 года к ней приезжают погостить друзья — А. Н. Толстой со своей женой, художницей С. И. Дымшиц. Они много читают, рисуют, вспоминают, а главное мечтают о будущем. Вместе они посещают Коктебель, где живёт их общий друг, Максимильян Волошин. Большой красивый Макс, заводила и любитель шумных застолий, в этом он не уступал Алексею Толстому.

О среде влияния и дружбе

Сегодня мы благодарим время, которое пощадило некоторые рисунки и вышивки м. Марии. Мы можем взглянуть на её живопись во времени, по мере их создания, проследить её путь как талантливого художника, во многом самоучки, для которого этот дар стал движущей силой её мироустройства. Художественный, рисовальный талант играл в её жизни важную роль.

На пути к монашеству, о котором она ещё не помышляла в те десятые годы, к её страстному желанию самопожертвования, поиску не лёгкого пути, на котором её преследовало чувство собственного предназначения, отпущенное ей Господом. Большим цементом в формировании личности м. Марии стало Творчество.

В ранних рисунках и акварелях на евангельские темы уже появились её собственные находки в расстановке акцентов символики, композиции, выбора фактуры и материала… Тот же путь, те же поиски — можно увидеть и в её стихах. Почти всегда поэтический образ она немедленно стремилась перевести в рисунок, акварель, вышивку. В книге «Стихи», изданной в 1936 г. в эмиграции («Петрополис» — Германия), мать Мария естественно и логично соединила свою поэзию с иллюстрациями к ней на полях книги. Именно здесь, впервые, получилось замечательное взаимопроникновение «поэтической мысли и рисунка», о котором говорил А. Блок. Но вернёмся к лету 1912 года.

После возвращения из Германии Елизавета Юрьевна уехала к земле, в своё небольшое имение Дженет, куда она пригласила в гости Алексея Толстого со своей женой, художницей С. Дымшиц. Позже Софья Исаковна вспоминала об этой поездке: «Лето стояло жаркое. По ночам мы часто бежали от духоты из дома и уходили в сад, где спали на земле, на разосланных тулупах. На заре Алексей Николаевич пробуждался первым и будил меня, чтобы посмотреть на восход солнца. В Анапе мы много работали. Я писала виноградники, большие, пронизанные солнцем виноградные кисти»[33].

Безусловно, что и сама Елизавета Юрьевна рисовала и писала акварелью, выбирая любимые сюжеты. Училась ли она у Дымшиц, которая была в это время уже опытным художником? Как знать, может быть, но можно с уверенностью сказать, это не были уроки в академическом понимании. Работая рядом, Лиза невольно следила за её рукой и кистью. Семья Толстых познакомилась с Кузьминой–Караваевой при посредничестве Максимильяна Волошина в 1911 году, когда А. Толстой и его гражданская жена, С. И. Дымшиц, вернулись из Парижа в Петербург. Завязалась дружба, которая так трагически обернулась впоследствии для Гаяны, старшей дочери матери Марии[34]. В течение нескольких лет встречи и общение с Толстыми были достаточно частыми. Петербургская интеллигенция в те годы любила устраивать встречи и дискуссии в литературном салоне ресторана «Вена», «Бродячая собака», а иногда и просто в редакции журнала «Аполлон» и «Цех поэтов».

Этим летом двенадцатого года из имения Джемете семья Толстых и Елизавета Юрьевна на несколько недель перебралась в Коктебель к М. Волошину. Тут царила особая атмосфера вечного праздника.

Макс был их общий друг и безусловно, что влияние его, как художника и поэта, на Кузьмину–Караваеву было тоже очевидно. С Волошиным она познакомилась в редакции «Аполлона», потом они встречались на «Башне» у Вячеслава Иванова, потом в Крыму. Волошин был красивой, яркой личностью, притягивающий к себе как магнитом самых разных людей; он был не только поэтом, но и незаурядным рисовальщиком, превосходно владел техникой акварели. В его доме, в Коктебеле, на самом берегу моря, собирался цвет молодых талантливых артистов и писателей, устраивались различные литературные чтения, спектакли, весёлые пирушки с розыгрышами. И вот в конце июня 1912 года коктебельцы были поражены необычайным событием: их земляк А. Г. Синопли открыл местное художественно–футуристическое кафе под названием «Бубны». Это кафе задумывалось как некий двойник, подражание знаменитому столичному кафе «Вена».

Коктебельское кафе представляло собой большой деревянный сарай, а его название явно подчёркивало преемственную связь с московским обществом художников авангардистов «Бубновый валет». Оригинальной особенностью этого клуба «Бубны» являлось то, что стены его были украшены необычными росписями в стиле кубизма и футуризма. В довольно свободной манере, с юмором, даже гротеском, на одной из стен были изображены различные яства, а на другой — шаржи на отдыхающих знаменитостей, друзей по перу и кисти[35]. Можно почти не сомневаться в том, что М. Волошин, Дымшиц, а также Елизавета Юрьевна принимали участие в подготовке и росписи стен этого кафе[36].

К украшению «Бубнов» были привлечены и художники А. В. Лентулов и В. П. Белкин, которые в то время гостили у Волошина и с которыми Елизавета Юрьевна совместно выставлялась в «Союзе молодёжи»; талантливая самоучка, окружённая разными художниками новаторами, старалась не отстать от своих друзей по «цеху». Находясь под обаянием многих из них, она проходила своё обучение не посещением школы изящных искусств, а погружаясь в эту необычную кипящую новыми идеями художественную среду, которая воспитывала и формировала её творческую личность. В начале своих первых любительских опытов в живописи Елизавета Юрьевна вряд ли задумывалась о предпочтении «карандаша перед акварелью». Сегодня по уцелевшим иногда чудом работам (в разных частях света) трудно до конца представить как единое целое её путь от поэзии к рисунку в вышивке и в религиозной философии. Но всё это — элементы одного универсального Таланта, каждая частица которого органически дополнялась, развивалась и переходила из одного пластического языка в другой. Искусство и творчество было тем, без чего она не могла жить и мыслить, оно помогало ей в трудные минуты, а, может быть, даже спасало от всех испытаний, выпадавших на её пути. Однажды, будучи совсем молодой и ещё не подозревая о своём предназначении, она сказала: «Моё творчество это как молитва».