Страница 9 из 18
Елизавета Юрьевна любила рисовать. Рисовала она иногда при нас, в столовой, краскам, почти не пользуясь при этом карандашными набросками. Однажды я застала её и моего брата Андрея (ему было 14 лет) за рисованием. Андрей дорисовывал красками этюд, сделанный с дома Пиленко — этого средневекового замка, как мы его называли, а Елизавета Юрьевна рисовала что‑то на излюбленные ею библейские темы. Рисунки свои она потом охотно дарила нам. И они нам очень нравились. Иногда она вырезала из тонкого картона удивительные миниатюрные силуэты, предварительно не нанося на бумагу рисунка карандашом, мы очарованно смотрели на это, как на чудо[53]. А ещё она нам много читала из поэмы о «Мельмоте», перед нами возникал таинственный незнакомец Мельмот, он то прилетал, то улетал на свои недоступные острова в Индийском океане, всё это волновало и будило воображение. А брат мой ещё долго потом рисовал корабли (не знаю, морские или воздушные), на которых прилетал Скиталец Мельмот».
Елизавета Юрьевна рисовала акварелью и тушью. Такой же корабль среди облаков был нарисован ею как иллюстрация к стихам, при этом она использовала черную тушь с отмывкой. Не его ли она рисовала в присутствии детей? Во всяком случае, по свидетельству А. Н. Шустова, он сам видел его в собрании Е. Н. Омельченко.
А то, что касается «вырезок» из плотной бумаги, то как не вспомнить о художнице Кругликовой, с которой в начале 1914 года Елизавета Юрьевна встречалась в Москве. Она была к тому времени уже известна своими «силуэтами», чем безусловно привлекла к себе внимание молодой художницы и поэтессы. Встречи и общение в кругу друзей было частым, а, следовательно, и невольное изучение техники вырезки из бумаги не прошло мимо чуткой ко всему новому Елизаветы Юрьевны. Вырезки её, выполненные из тонкого картона и плотной бумаги типа ватмана белого и кремового цветов, поражают своим динамизмом и движением фигур. Не верится, что эта работа делалась без каких‑либо предварительных эскизов, а одним движением ножниц, да ещё и на глазах удивлённых зрителей. Осенью, возвращаясь в Петроград, дети Омельченко увозили с собой рукопись «Мельмот Скиталец» и папку с акварелями, которую они получили в подарок от Елизаветы Юрьевны. Этот драгоценный дар долгое время хранился в семье у сестёр Омельченко. Уже на закате своих дней они решили передать рисунки в Русский музей.
Решение Елизаветы Юрьевны отдать акварели и рукопись малознакомым детям до сих пор вызывает недоумение. Было ли это своеобразным наитием, взглядом через годы, интуитивным чувством спасти для нас хоть что‑то из её прежней жизни… А разлука с Россией уже была близка, но для неё самой не очевидна. Во всяком случае, этот необъяснимый дар в Дженете обернулся подарком судьбы для нас, по сохранившимся около 30 акварелей и рисункам в России можно судить о её творчестве доэмиграционного времени.
Сравнительно небольшое количество вещей предположительно того же периода (акварели и рисунки) хранятся в Бахметьевском фонде в Нью–Йорке, куда они вместе с частью рукописей были переданы в 1955 году Софьей Борисовной Пиленко. Я говорила уже, что работы свои мать Мария никогда не подписывала, даже в те ранние годы, когда была простой мирянкой Кузьминой–Караваевой. Та серия акварелей, которая сейчас находится в запасниках Русского музея и Государственного объединённого тверского музея, не является вещами рождёнными одномоментно. По всему видно, что в «папку Омельченко» были вложены художником работы целого периода с 1914 по 1917 г. г., а если говорить о пейзаже Бад–Наугема, то он был написан в Германии в 1912 году. В дошедших до нас акварелях мы ясно видим поиск и углубление сюжетов в евангельскую и библейскую темы. Простота исполнения, лёгкость акварельных мазков, небольшой размер… кажется, что не усложнением живописной техники была обременена Елизавета Юрьевна, а передачей смыла и символа; впрочем как и поиском верного слова в своей поэзии. По всему творчеству тех лет можно проследить, куда направлены её раздумья. Как знать, может уже тогда готовилась основа для решения осуществлённого ею в 1932 году в Парижском богословском институте, где она начала свой новый самоотверженный подвиг служения Господу и людям с монашеским именем Мария.
После Октябрьской революции жизнь Елизаветы Юрьевны не становится легче, она принимает неожиданный оборот. В 1917 году она после полугода антибольшевистской работы в Москве возвращается осенью в Анапу, к тому времени она уже член партии правых эсеров. В скором времени она была арестована деникинской контразведкой и судима, от трагической развязки её спас будущий муж. Плохо пережив собственные невзгоды и не залечив раны сердечные, летом 1919 года она вторично выходит замуж за кубанского казачьего деятеля, учителя и писателя Д. Е. Скобцова. Один из предводителей казацкого движения, Даниил Ермолаевич был активным деятелем новоучрежденного правительства Кубанского края. Скобцов женившись на Кузьминой–Караваевой, выбрал себе нелёгкую долю. (Д. Е. скончался в Париже в 1969 г. Им написаны замечательные мемуары «Три года революции и гражданской войны на Кубани» и в 1938 г. роман «Гремучий родник», о котором писала вся эмигранская пресса).
Для Елизаветы начиналась вторая жизнь, совсем другая, не похожая на прежнюю, впереди ждала эмиграция и долгий путь в Париж. С Россией она будет разлучена навсегда.
С любовью, надеждой и верой… к новой жизни
Елизавета Юрьевна со своим мужем Даниилом Ермолаевичем Скобцовым, Софией Борисовной Пиленко (её матерью) и дочерью Гаяной эмигрирует из России. Их путь лежал через юг, в Грузию, потом Константинополь, Сербия и Франция. Эта дорога, как у многих бежавших из большевистской России, была сопряжёна с большими опасностями, лишениями и страхом. Они сначала попали в Тифлис, где у Елизаветы Юрьевны родился сын Юрий. Путь предстоял долгий, и по мере их путешествий и странствий Елизавета Юрьевна, чтобы прокормить семью, выполняла заказы по шитью, вязанию и изготовлению кукол.
Дочь Настя родилась в Сербии, до прибытия в 1923 году, уже большой семьи, в Париж.
Рукоделие и рисование для Елизаветы Юрьевны стали настоящим подспорьем в каждодневной борьбе за эмигрантское выживание. Благодаря своим умелым и ловким в шитье рукам, она зарабатывала на жизнь. От большого переутомления она окончательно испортила себе зрение, и уже практически никогда не могла обходиться без очков. Перед тем как покинуть родину, на вопрос эмиграционной анкеты «Знание ремесла, дающего возможность получить заработок», она пишет — РИСОВАНИЕ.
Эмигрантская действительность расставила свои акценты, о том, чтобы прокормиться рисованием, не могло быть и речи. При большой семье с тремя детьми Елизавета Юрьевна бралась за любую работу. Она стала заниматься техникой росписи по ткани (пошуар), этим делом было «охвачено» в то время много русских дам, которые как и Е. Ю. обладали способностями к рисованию и пребывали в большой нужде, так что и здесь её подстерегала конкуренция. Появилась возможность получать заказы по вышивке и разнообразному рукоделию, оплата за этот тонкий и изнурительный труд была мизерной. Даниил Ермолаевич стал работать таксистом.
Горе упало неожиданно! В 1926 году умирает от менингита их двухлетняя дочь Настя. Смерть девочки потрясла Елизавету Юрьевну и дала мощный толчок её духовной жизни. В её словах тех тяжёлых длинных месяцев мы читаем: «Как бы не тяжела была пытка, я нахожу невозможным создать что‑либо большее, чем эти три слова: «Любите друг друга — только до конца и без исключения. И тогда всё оправдано и жизнь озарена, а иначе она мерзость и бремя…
Это называется — посетил Господь. Чем: горем? Больше, чем горем. Вдруг открыл истинную сущность вещей, и увидели мы — с одной стороны, мёртвый скелет живого… а с другой стороны, одновременно с этим, увидели мы животворящий, огненный, всё пронизывающий и всё попаляющий и утешительный дух».
Собственное горе не замкнуло её сердце и душу, а, наоборот, обернуло к горю и несчастью ближнего, окружающих людей, страдающих, болящих, голодающих. В её представлении именно эти реальные люди, а не умозрительное человечество взывало о помощи. Смерть Насти пронзила её насквозь, и сама она не могла больше жить интересами только своей семьи. В продолжении нескольких дней и часов агонии девочки Елизавета Юрьевна не расстаётся с блокнотом и карандашом. Она буквально «по часам» рисовала умирающего ребёнка. Нельзя без ужаса смотреть на эти рисунки, или как мы сейчас говорим почти стоп–кадры фильма. Три рисунка 7 марта 1926 года помечены разным временем, но смерть наступила в тот же день. Елизавете Юрьевне исполнится в этот год тридцать пять, и как она потом сама напишет, что «ужасаюсь ничтожеству своему», и «как всю жизнь душа по переулочкам ходила».