Страница 18 из 103
- Послушай, теть Лен, а грипп или ангина у нее до этого были? - спросил Киреев. Оказалось, что за неделю до того, как вырвать зуб, тетка Анюта как раз и переболела сильным гриппом. Младшая сестра охотно объяснила:
- Простыла она. Вроде бы солнышко светило, а вечерок зябкий был...
- И как она лечилась?
- Да никак. Липовый чай с медом пила.
- А в постели хоть лежала?
- А кады лежать? То корову подоить надо, то поросенку корм приготовить. Я ведь тоже целый день на ногах, не управляюсь одна...
Киреев повеселел:
- Все, Анна Ивановна. Рано ты решила с миром попрощаться. Поживи еще. Жить, небось, хочется?
- Так-то оно так. Да, видать, пожила.
- Теть Лен, слушай меня внимательно: завтра свезем твою сестру в больницу...
- Не буду я в больнице умирать.
Киреев будто и не услышал возражений тетки Анютки, продолжая спокойно объяснять ситуацию тетке Елене, которая сидела перед ним и беспрестанно вытирала руки передником:
- Иван все на бензовозе работает? Вот он и довезет. И хорошо, что вы мне сразу отписали. Еще недельку бы на сундуке поохала - тогда все.
- Так если б у нее что болело, а то про слабость говорит, есть отказывается, вот мы и решили...
- Ничего ведь не болит, Миша, - подала голос тетка Анютка.
- У тебя осложнение, на сердце осложнение. Понимаешь? Заболела гриппом. Весна, силенок мало. На ногах и здоровому человеку грипп нельзя переносить. Вот он и вызвал осложнение.
- Что же теперича делать? - почему-то начала охать уже Елена.
- Я же сказал - лечить. Я думаю, мы еще успеем. А лечить тетку сейчас же и начнем. Медпункт уже закрыт? Тогда сходи к кому-нибудь из знакомых, кто болеет часто. Нужен антибиотик - любой... Давай запишу, что надо.
- Запиши. У нас за три дома фельшерка живет, Надежда Петровна, мы у нее завсегда чего надо берем.
- Что ж ее не позвали к тетке?
- Миша, я же уже говорила: вроде ничего не болит, а бабка старая. Чего здесь еще думать?
- Так, пишу. Ампициллин или олететрин - это антибиотики, аспирин - это для крови и панангин - для сердца. Хотя он вряд ли у нее есть, я приеду, сразу вышлю вам. Не будет панангина - возьми аспаркам.
Полтора чудесных дня провел Киреев в Поповке. Вечером посидели за столом. Тетка хотела зарезать курицу, но Киреев отказался: "Пусть вам яйца несет". На стол сестры поставили все лучшее, что у них было. Приехал Иван. Постарел, отметил про себя Киреев. Но за столом Иван был молодцом. И ел, и пил хорошо. Михаил Прокофьевич немножко поел, только выпив немного водки. Тетка Лена тоже пила водку - кагор решили не открывать. Единственное, что хотелось Кирееву, - попить холодного топленого молока.
- Как не быть? Сейчас принесу из погреба. Только... Ты, случаем, не заболел? С дороги - и не пьешь. И бледный какой-то.
Долю секунды в Кирееве шла борьба: рассказать или нет. Но затем решил, что незачем понапрасну беспокоить добрых старушек.
- Жизнь, сами знаете, какая. Работать много приходится, видно, устал. Да и язва у меня старая. Иной раз беспокоит.
Тетки спрашивали о жене, о том, когда Киреев станет, наконец, отцом. Михаил Прокофьевич отшучивался:
- Я еще молодой, успею.
- Иван тоже так говорил... Тебе же уже сорок небось, да? За племянника вступился Иван:
- Да что вы к человеку пристали, балаболки? Ты мне лучше скажи, Миша, как нам жить дале?
- Как жили, так и будем жить.
Киреев наслаждался запахом, идущим от стен, пола, слушал сверчка, который, как и двадцать лет назад, о чем-то пел за печкой. О политике говорить не хотелось, но и обижать Ивана тоже. А Иван рассказывал:
- Все перевернулось, понимаешь? В школе вроде одному учили, а сейчас все по-другому. Кто трудится - тот дурак, а ворье процветает. Почему?
- Не знаю.
- Правда не знаешь? Ты же в Москве живешь, журналист... Впрочем, головой это не понять. Посуди сам. У нас же чернозем, тамбовский. Лучший в мире! До одиннадцати метров глубины доходит.
- Да, грязь непролазная. Я с детства помню: маленький дождь прошел - и не выбраться.
- Точно. А знаешь, Прокофьич, сколько мы зерна собираем? По восемь центнеров с гектара. По восемь! И то половину того, что собираем, разворовывают. Или в поле оставляем.
- А колхоз у вас остался?
- Не поймешь, какое-то товарищество у нас. В остальном все по-старому. Куда там - в сто разов хуже. Председатель - царь-бог. Денег не платят.
- Совсем?
- Совсем. Полтора года. Ребята, которые в поле работают, то сенца себе могут привезти, то зерна. А я? В шесть утра уезжаю - и на нефтебазу в Никифоровку. Сто верст туда, сто - обратно. Приезжаю вечером. Без выходных. Ни тетке помочь с огородом, ни для хозяйства чего сделать. Вот ты говоришь
- завтра мать в больницу везти. А я не могу.
- И отпроситься нельзя? Все равно задаром работаешь.
- Отпроситься? А у нас один бензовоз на все товарищество это гребаное. Сев идет. Потом покос. Потом уборка. И так цельный год.
- Что же вы не боретесь? За права свои?
- Это негры американские борются, а мы хуже их. С кем бороться? Председатель себе хоромы построил, кучкой прихлебателей окружился, а в район бесполезно жаловаться: он и начальника милиции кормит, и прокурора. Они сюда на охоту приезжают, мясо регулярно в Старое им на квартиры возим. С другой стороны, у кого похороны или свадьба, или сына в армию - идут к председателю, он выписывает мяса, денег дает.
- Да... Но ведь вы, по уставу вашему, его переизбирать должны. Взялись бы миром...
- Миша, где у нас в деревне мужики? - присоединилась к разговору тетка Лена.
- Не встревай, тетка, - недовольно поморщился Иван.
- И встряну. Правду гуторю. Где они, мужики? Кто в деревне остался? Проходимцы да пьяницы. Или такие непутевые, как Ванька наш. Таких у нас в Поповке много. Они тихие, слова супротив начальства не скажут. Зато вот за столом - они герои.
- Да не считаю я себя героем.
- И правильно. Вон у нас в соседней Степинке старообрядцы живут. У них тоже начал председатель озорничать да людей обижать - пришли к нему на квартиру вечером человек пятнадцать...
- Да брешешь, тетка. Пятеро их было. Я их всех знаю.
- А хоть и пять. И сказали своему председателю: баловать с народом будешь - вмиг порешим. И ни одна милиция тебе не поможет. А нас всех все равно не посодют.
- Это точно, - кивнул головой Иван. - В Степинке серьезные мужики. У нас другой народ... А вот поди, рассуди: тихий народ, тихий, а друг другу пакости делаем. Ты заметил, я машину внутри двора ставлю?
- Что так?
- Воруют. Сняли у меня передние зеркала, представляешь? Да разве когда такое было?
- Грустные вещи ты, Иван, рассказываешь.
- Знамо, грустные. Комбайны теперь в мастерских не оставляют - к дому подгоняют. Иначе все разберут, до колесика.
- Вот так, Мишенька, и живем, - подвела итог тетка Елена. Но как ни сочувствовал своим родичам Киреев, на душе все равно было хорошо. Будто и не было огромной и суетливой Москвы и будто он вновь - молодой паренек, у которого вся жизнь впереди.
- А помнишь, Иван, какие в Ситовке щуки водились? - неожиданно спросил он дядю. - Мой родной дед от вашего дома как раз наискосок жил, на том берегу Ситовки. А однажды мы угря поймали. Его у вас вьюном называют. Мы еще его в бочку положили, и он там жил...
- Эх, обмелела Ситовка. Выше ее по течению такая плотина была...
- Почему была?
- Спустили. Председатель с дружками. Рыбки им захотелось, язви их душу. А сама Ситовка сейчас мне по пояс. Да-а...
На следующий день Киреев переделал уйму дел. Отвез тетку Анюту в больницу. Вместе с теткой Леной сходил на кладбище, где покоились все его родственники как с отцовской, так и с материнской стороны. Тетка крестилась перед каждой могилкой, а Киреев кланялся. День выдался замечательный. Высоко в небе пел жаворонок. Огромные деревья стояли тихо, как часовые. Могилка дочери тетки Анюты, погибшей в семь лет в результате несчастного случая, поразила его. Скромная ограда. Холмик. Деревянный крест. Но - чудо: крест стал расти и превратился в дерево. Как деревце могло существовать без корней - уму непостижимо.
С кладбища они шли молча.
- Теть Лен, - обратился к спутнице Михаил Прокофьевич. - Я, пожалуй, завтра поеду.
- Как знаешь, Мишенька. А то - поживи чуток.
- Рад бы больше, да надо ехать. А сегодня хочу по окрестностям походить, в дома дедовские зайду: и к Михаилу и к Василию. Ты не возражаешь? А к вам к вечеру приду. Посидим на дорожку, погуторим, а завтра с утра и поеду.
- Погуторим. Ты над нами, неграмотными, не смейся.
- Да я и не собирался, мне нравится ваш говор: гуторить, надысь, осокарь, арепей.
- А как правильно?
- Репей.
- Да ну?
- А мне по-вашему больше нравится.
- Ну и хорошо. Я вечером аржаников напеку, ты любил их в детстве.