Лекции

Время ἀριθμὸς κινήσεως, число движения, числовая мера или счет великого, в том смысле, что оно, открывшись конечно всё сразу, кроме того развертывается между своей близостью и далью, своей близостью, которая далека, и своей далью, далекостью, которая так близка, что задевает нас именно как даль. Буквально дышать не дает. И чем больше, тем ближе: мир ближе всего.

Сдвиг имеет свой ритм. Например движение неба охватить трудно, но оно повернуто к нам отчетливыми поворотами светил. Не обязательно небо: всякое величие будет иметь ритм. Философия Аристотеля кажется привязанной к видимому небу, но она не расходится и с современной квантовой механикой тоже: и здесь время будет соотнесено с ритмом сдвига, величины как силы и сдвига. Только современная наука не ставит вопрос о происхождении времени и пользуется временем, которое производно от того, что для нее уже не определяющее, от астро–номии, звездного закона или звездной судьбы. Определяющее для квантовой механики уже не вращение вокруг солнца, а мировые константы. Поэтому аристотелевское определение времени более совершенно (в том смысле что дает определение времени, по крайней мере подступ к нему), чем в квантовой механике, где такого определения можно считать что просто и нет. Ведь стрелочку от πρóτερον к ὕστερον, которую я нарисовал на доске, у Аристотеля надо понимать не так, что якобы постулируется необратимое течение времени: какое время, времени пока нет, мы выясняем его основание, и первое–последнее они первое–последнее еще до времени! Вот такое дело. Это первое последнее, основание времени, проще чем время: это вообще просто направленность, в том смысле, что мы неспособны не иметь в виду какой‑то направленности, или еще проще: сам же сдвиг в его откуда и куда.

Деррида читает Хайдеггера

Деррида читает Хайдеггера. И поэтому он умеет жестко поставить на место ту публику, которая ищет поводов его не читать. Его книга 1987 года «De l’esprit: Heidegger et la question» кончается обращением к духу Хайдеггера: «En tout cas, pas de malentendu de notre part, désormais, il suffit de continuer a parler, de ne pas interrompre entre le poete et vous, c’est‑a–dire aussi bien entre vous et nous, cette Zwiesprache». «Во всяком случае, — кончается книга на последней странице, — теперь с нашей стороны уже не будет недопониманий. Достаточно продолжать разговаривать, не прерывать диалог, разговор между поэтом и вами, т. е. между вами и нами (cette Zwiesprache)». Кто так сейчас читает Хайдеггера, или кто из нехайдеггерианцев, кроме Гадамера, посмел одернуть недавно, не так давно еще раз тех, кому показалось пора снова полаять на этого незнакомца, на Хайдеггера. Деррида был самым резким из тех кто выступил против Фариаса. Или кто может сказать так как в ранней книге, 72–го года, сказал Деррида: «Rien de ce que je tente n’aurait ete possible sans l’ouverture des questions heideggeriennes» (Positions 18). «Ничего из того что я пытаюсь сделать не было бы возможно без открытости хайдеггеровских вопросов».

Ну, это все знают, это так. Теперь. Когда он, опять‑таки, не скрывает, что не стоит перед Хайдеггером учеником, как надо на это смотреть, что об этом думать? 72–й год, Хайдеггер еще жив, Деррида говорит, в том же контексте, где признает, что ему обязан почти всем: «Malgré cette dette a l’égard de la pensée heideggerienne… je tente d’y reconnaître des signes d’appartenance a la métaphysique». «Несмотря на этот мой долг по отношению к хайдеггеровской мысли, я пытаюсь [каждое слово важно] распознать в ней знаки принадлежности к метафизике». Заранее Хайдеггер читается так, что метафизика у него будет увидена, Хайдеггеру не дадут переступить порога чистой деконструкции. Как к этому относится? Кто‑то скажет, что надо читать иначе. Но с другой стороны все знают, как Аристотель читал, и между прочим тоже читал — для Платона Аристотель читатель — прежнюю философию. Вся она для Аристотеля до него априори — опять априори — не могла подняться, «кроме, пожалуй, Парменида, да и тот…»; вся она говорит для Аристотеля неясно, «обо всём только заикается» (перевод Розанова), и прямой учитель Аристотеля Платон идет туда же, в ту же тень. Опять‑таки, явно не вся философия до Аристотеля только заикается, но такая оценка не снижает уровня Аристотеля, он ничуть не хуже философ оттого что так отодвинул всех предыдущих. А Гегель, который себе под ноги подстелил всю историю философии…

И опять‑таки, я сошлюсь на мнение А. Ф. Лосева, он мне говорил: читал ведь он, Гегель, всё прочитал, всё о чем он пишет он всё читал в текстах А сам Хайдеггер. Для Хайдеггера история философии была упрочением метафизики, а Ницше последний, но и самый радикальный мыслитель всё той же метафизики. Для Деррида Хайдеггер последний, но не самый крутой и решительный виток метафизики, наоборот у Хайдеггера только signes d’appartenance a la métaphysique, только признаки, знаки принадлежности к метафизике.

Как на это смотреть? Мы на новом этапе. Хайдеггер преодолен или идет преодоление Хайдеггера, потому что появилась мысль следующего порядка. Мы должны признать теперь, что времена меняются. Новый этап называют постмодерном не очень точно; едва ли Деррида сам так назвал бы, тем более свою философию. Во всяком случае это новый этап, кому‑то в нем неуютно, кому‑то жутковато, кто‑то чувствует и скажет что в старину было лучше, но если попросить определить чем было в старину лучше? Новому этапу не хватает остроты мысли? Достаточно. Начитанности не хватает, знаний? Тоже достаточно. Деррида я повторяю исключительный читатель. Чего же не хватает?

Очень трудно сформулировать рекламацию к этой новой эпохе постмодерна. И гораздо позитивнее движение встроиться в новую изменившуюся ментальность, признать, что у этой эпохи, эпохи рынка, грантов, должна быть и новая философия. Во всяком случае тот, кто скажет, что ему чего‑то не хватает в постмодерне, с картезианской ясностью это изъяснить не сможет. Сослаться на неизъяснимость того что он хочет высказать ему будет трудно, из‑за справедливого подозрения к метафизике у этой самой новой эпохи.

Нас предупреждают что встроиться в новую реальность, реальность постмодерна, трудно. В недавней книге мы читаем об интенсивности Жака Деррида как интерпретатора, я цитирую: его чтение Гуссерля «было лишь началом — исходным пунктом поразительной читательской (и писательской, это одно и то же) одиссеи, осознавать объем и глубину которой придется еще многие десятилетия умам, желающим быть мыслящими»<…>

Ситуация ясная как будто бы, происходит преодоление старого, к которому — к старому — понятно у многих есть пристрастие. И всё‑таки с этим преодолением, преодолением в деконструкции Жака Деррида следов метафизики у Хайдеггера, есть одна проблема. Пока не только не решен еще, но даже и не поставлен вопрос, как именно читает Деррида Хайдеггера, как Гегель читал историю философии, или как Маркс читал Гегеля. История философии стала питанием для мысли Гегеля. Маркс помог Гегелю выправиться из необычного положения на голове и вернуться к удобному стоянию на ногах.

Особенно сближает с Марксом, с тем как Маркс читал Гегеля, в чтении Хайдеггера Жаком Деррида, выход в социальные просторы, в частности, в образе его «медиативности». Есть и поле политической интерпретации, оно сейчас не отчетливо выражено, но если задуматься, то можно понять, в какую сторону оно расширяется.

Вопрос нерешенный, проблема нерешенная. Тем более что мы сейчас всего меньше расположены окончательно решить, можно ли читать Гегеля как читал Маркс или нельзя. Многие скажут что вроде бы можно, вообще читать хорошо и можно по–всякому. Но приходит в голову мысль: а что если ни в коем случае, никогда нельзя читать Гегеля как его читал Маркс? Я это произношу и слышу в своих словах логоцентристскую сталь, тоталитаризм, запрет, которого я вроде бы должен стыдиться. Почему‑то не стыжусь. Проблема остается. Так читать Хайдеггера, как читает Деррида, можно или нельзя? Или всё‑таки можно? Или вопрос неверно поставлен?

Как выйти из этой двойственности? Я утверждаю что здесь двойственность и проблема. Одно предложение я уже читал: надо потратить многие десятки лет, чтобы «осознать объем и глубину» и так далее. Но ведь всё равно на что потратить десятки лет, результат будет, как в старой китайской школе, там требовалось просто без словарей многократно повторять древнюю поэзию, и ее смысл откроется.

Другой выход, тоже простой, из этой двойственности. Деррида читает Хайдеггера, это бесспорно, и тогда, господа, разумно и нам его тоже читать, и не думать, что новейший мыслитель субсумировал старого. Это нам предложат конечно тоже, уже предлагали, но похоже что здесь всё‑таки не тот случай.