Лекции

Это отношение ко времени можно назвать срывом: мы каждый раз срываемся во время как в пустоту, которая впускает нас планирующих, действующих, сознающих. При таком понимании времени куда‑то девается, западает то, что в открывающееся новое время вступает и то в нас и вокруг нас, что мы не замечаем и не можем запланировать. Спрашивается тогда, что же такое «новый день» в обиходном сознании. Это не время, а пространство, именно пространство для сознания, очищенное для распоряжения им или для бездействия из‑за невозможности им распорядиться. Прошлое настолько отличается от этого подаваемого ежедневно пространства сознания, что под тем же самым словом имеется в виду другое: «то время», «время Хрущева», «время Горбачева», время «при царе Горохе,… в предыдущие эпохи», т. е. вообще всё прошедшее время окрашено, и прошедшее мы не видим в свете, а в цвете и в образе: средневековье например в темном, античность в золотом, архаику в сером. Для этого явления есть название: патина времени. Время покрывается патиной очень быстро, вообще всякое случившееся, явившееся, реальное время сразу окрашено настроением или, как чаще говорят, погодой: сегодня вот видите какая погода, погодой создается настроение, настроением окрашивается время. Окрашенного времени для сознания нет, оно не умеет с ним оперировать, перекрашивать его.

Что новый день тоже будет окрашен, это известно настолько, что прогноз погоды передается по телевизору (если телевизор не украли) и все знают и ожидают какая будет погода. Но погода завтрашнего и сегодняшнего дня, дня действия, прежде всего хорошая или плохая. В каком смысле? Не в смысле эстетическом или научно–метеорологическом («у природы нет плохой погоды»), а «для занятий», или «для посева», или «для ведения военных действий» — для дел программы и расписания. Время приходит всегда как будто черно–белым, хорошим–плохим как светлым–темным и уходит всегда окрашенным, с патиной, и сознание снова и снова ожидает времени неокрашенного, которым оно могло, умело бы безраздельно распоряжаться; сознание не может принять, что время всегда и приходит уже окрашенным, т. е. не как время–колесо, а как время–пора. Можно сказать тогда, что сознание постоянно обманывает себя, обещая себе время как простор для своих планов и как бланк (бланк белый в смысле бесцветный), а окрашенное время относя всегда к прошлому и представляя себе прошлое всегда как время непроснувшегося сознания, как раннее или детское время. То же при взгляде например на «эпоху Ивана Грозного». При взгляде на ребенка сознание видит, что у ребенка нет сознания. — Можно ли сказать тогда, что сознание именно в своем жадном ожидании — или наоборот страхе — нового дня промахивается мимо времени?

Я думаю можно; и образ гадаринских свиней, ринувшихся с обрыва, тут не совсем неуместен. Сознание с каждым новым днем, со звоном будильника врывается в «свежее», «чистое» время и срывается в несуществующее время как дурную бесконечность, мимо времени окрашенного, как поры.

Возвращение к настоящему времени, которое всегда, и в прошлом и в будущем, имеет характер поры, может поэтому одинаково успешно начаться не только с отрезвляющего знания, что завтрашнее время тоже будет окрашенным и уже сейчас оно такое, но и с изменения взгляда на прошедшее время, с понимания, что оно всегда, и в архаику и в древности и в средние века было временем хорошей или плохой или пасмурной погоды, а другим просто никогда не было; всегда было временем такого‑то настроения; или временем ломки настроения. Тут приоткрывается совсем другой подход к истории, чем как мы привыкли ее видеть в схемах, допустим, становления или распада российской государственности или распространения христианства. Но нам сейчас нужно. — Но у нас другое задание, и наша тема «пора» сейчас собирается вокруг контраста между ожидаемой порой для вмещения наших намерений и порой, которая сама определяет нашу историю, так что мы ни в коем случае не можем переступить за пределы, продиктованные порой, за ее горизонт не выступим, всё равно с каким бы возмущением сознание ни убеждало нас, что оно хозяин положения. Сознание будет убеждать нас, что это отчаяние, резиньяция, пассивность, будет приглашать нас в пространство его умственных, например философских, понятий, в котором оно мнимо распоряжается.

Мы будем помнить и говорить, что между открыванием мнимо неокрашенного пространства каждого нового дня для якобы безраздельного распоряжения и открытием как прозрением есть разница, да еще какая. Пора заставляет думать о «моменте», который надо «ловить». Надо посмотреть, в каком смысле горациевское carpe diem, «лови, жадно схватывай день, свет», другое — и оно действительно совсем другое — чем заполнение бланков в еженедельнике бизнесмена. Горациевское carpe diem имеет в виду свет как блеснувший свет, прозрение, и близко к ἐξαίφνης, платоновскому «внезапно», в котором например золотодобытчик (можно вспомнить Гераклита) находит слиток золота, при том что копал он (опять Гераклит) явно не внезапно, а постепенно. Время и пора как открывшийся путь внезапны; но эта внезапность явно требует докапывания; это и нас тоже, начавших эту тему, касается. Что время это случай, верят, когда называют временником вельможу «в случае». «Временник» не тот кто на время, хотя и это тоже но во вторую очередь, а тот кто угадал во время как путь, проход, проток для воды. У Даля есть поговорка: пора — что проточная вода. И одно из значений древнеиндийского вартман, этимологии «времени», — проточная вода; то, что вдруг открылось, куда можно потечь.

В дополнение к тому, что я говорил в прошлый раз, к пониманию времени как способа я прочитаю по Словарю<русского языка>XI‑XII вв., из Летописи: «Царь Калуям болгарский и загорский время обрет, многи гради греческия разруши». «Нашел время», т. е. нашел удобный момент, или нашел способ. Одно хозяйственное распоряжение 1639 г.: «На указных своих землях хлеб посеять во время». — Не в смысле успеть к назначенному какими‑то властями числу, а угадать нужную пóру. Как в Изборнике Святослава: «Человек мудр умолчит до времене». Даже не в том смысле, что он выжидает себе, зная когда он начнет говорить, а — сам не знает, но придет время, придет пора.

В «прежде времени» мы теперь сплошь слышим «до назначенного/определенного срока», а раньше слышали «до того как сложатся обстоятельства», время как ситуация. Постепенно угасает, стирается в языке значение времени как поры. — Это шатание есть в слове временник, между чисто техническим значением («не постоянный», а бывает такой) — и тем, кто в удаче, случае, в фаворе. — Слово «временный» еще в XIII в. имело значение уместный, угадавший в пору. Из дипломатических бумаг 1666 г.: «Нам к королю ехати не временно». Не в том смысле, что мы едем к королю постоянно, а в том что не время, не пора, не сложились так обстоятельства. Или тоже из дипломатических бумаг более раннего времени, 1497 г., жену кто‑то поучает: «И ты бы нынеча ко мне о том отписала, беремянна ли еси, и как свое время чаешь, о которых днех». Т. е. он просит с точностью до «дни», а не до недель, указать время, т. е. пору, своих родов. И еще, случай, когда по–моему такое шатание между временем как возможностью, открытым проходом и временем как сроком: «Время ти есть уже ити на угры» (Московская летопись). С одной стороны как будто бы «пора», или «давно уже пора» («… тебе идти на венгров»); но здесь стирается значение давно пора и переходит в просто «должен» (должен с той подкладкой, что и обстоятельства сложились так, что ты должен), выветривание времени–ситуации.

Потом мы должны будем яснее еще увидеть связь времени как «вартман», пóры, прохода, протока, с «внезапным» случаем, моментом, о котором говорят, что он «неповторимый».

Среди вещей, поднятых Сёреном Кьергегором, экзистенция, ужас, Хайдеггер называет момент. Кьергегор пожалуй всех зорче увидел экзистенциональный феномен момента, «глазного взора», Augenblick. «Мгновение ока» это явно не калька с немецкого Augenblick, но это то же самое, Augen глаз, Blick взгляд, именно внезапный быстрый взгляд. — Кстати, странные немцы, а какой еще бывает взор если не ока, глаза? Это слово, как будто бы наивно выговаривающее лишнее, — русский тут обходится без упоминания «глаза», миг, мгновение это мигание, и так ясно какое, — способом неназывания называет или вернее намекает на другой Blick, на Blitz молнии, и тогда упоминание «глаза» становится уместно: то, что делает молния, на мгновение озаряет, как‑то умеет делать и глаз, когда в самом кратком, какое только может быть, выглядывании как‑то умеет уловить всё. С этой способностью глаза играет современная видеотехника, показывающая например на экране образы, которые сознание не успевает зафиксировать и опознать, а глаз успевает, показывая эту свою молниеносную способность. — Экзистенциальная интерпретация мгновения Кьеркегору, говорит Хайдеггер («Бытие и время», с. 338), не удалась, он остался привязан к расхожему, «вульгарному» (распространенному) понятию времени и определяет момент с помощью теперь (момент νῦν) и вечности.