Страница 104 из 104
1. Труд совершеннейший из всех, какие являлись у нас доселе на том же поприще; и не только равняющийся по ученой обработке с лучшими современными иностранными опытами, но и в немалых отношениях далеко их превосходящий.
2. Труд самостоятельный и оригинальный, потому что автор ни в системе, ни в методе, ни в способе изложения истин не следовал никакому из отечественных и иностранных богословов, а шел своим путем, глубоки обдуманным и верно предызмеренным, черпал сведения из первых источников, из коих многие им собственно найдены и все им значительно разработаны, и таким образом при неутомимом труде воздвигнуто стройное и громадное целое, которое, при всем желании подобных явлений, по всей вероятности, надолго остается единственным.
3. Труд, удовлетворяющий всем современным требованиям науки, по стройной системе и выводу всех частей и истин из одного начала, по глубокой и обширной учености автора, по господствующему историческому направлению, столь сродному богословию, как науке положительной, по отличной ясности и вразумительности в способе раскрытия истин, даже по слогу чисто русскому, постоянно носящему притом на себе печать здравого вкуса.
4. Труд, составляющий важную заслугу не только для науки православного богословия, которую автор, несомненно, подвинул весьма далеко вперед, — не только для духовного нашего образования, в истории которого появление на свет догматики его послужит некогда одной из замечательнейших эпох, но и вообще для всей Церкви Русской, для всех православных соотечественников, кои получают в этом труде чего давно желали, возможно полное, стройное, основательное и общедоступное изложение отличительных догматов своей Церкви, столь драгоценных для их ума и сердца.
По всем этим достоинствам "Православно-догматическому богословию" преосвященного Макария, по мнению моему, принадлежит полное право на полную премию Демидовскую, которую давно заслуживали еще прежние историко-богословские труды автора, обратившие на себя внимание всех, занимающихся движением наук и просвещения в нашем Отечестве.
Зарождение и судьба Днепра
После потопа Ноева на Руси из бездны первый вышел Алаун и, привыкнув дремать под водами, не думал спорить высотою с облаками, протянулся лениво не высоким, но зато длинным хребтом от Запада к Востоку. Кто посмотрел бы тогда с облаков (другого места для взора не было), тот подумал бы, что это плавает в океане огромный кит, коего усы и лапы увеличиваются и растут со дня на день.
Гонимые вихрями, быстро сбегали с лица земли волны потопа; в несколько дней уже во все стороны от Алауна показалась земля и суша. Все хотело, выходя из вод, принять какой-либо вид; но ничто не имело еще определенного образа и очертания: ныне вода, а завтра суша; ныне как будто суша, а завтра опять бездна.
Чреватый влагою внутри, палимый солнцем извне, Алаун полил из себя во все стороны реки и ручьи. И теперь их много, а тогда было вдесятеро больше.
Важнее всех прочих детей были две дочери и один сын. Старшая из дочерей называлась Волга, вторая за ней Двина; сыну дал отец имя Днепр.
Посмотрел на всех детей отец, посмотрел в другой и третий раз и, указывая на Волгу, Двину и Днепр, сказал:
— Вот это мои дети! Истые Алауновичи!
— Что же ты нам напророчишь, родитель? — спросили они все трое. — Как нам жить, куда течь и где кончаться?
— Живите, — отвечал Алаун, — как Бог повелит; теките, куда волна повлечет; не бойтесь бурь и ветров, гор и порогов; бойтесь одного — встретиться с морем: где оно, там всем вам конец!
Не долго думали юные! Волга, как старшая, посмотрела на все стороны и потекла на восток, к солнцу, которое тогда было еще светлее и красивее нынешнего.
Скоро сдружились она с озерами и болотами, забрала с собой всю их силу, обтекла колесом всю землю Русскую, пережила всех братьев и сестер, и скончалась от старости: не то море поглотило ее, не то она сама разлилась шириной в море; видно только, что Волга и Каспий — как начало и конец одного и того же.
Двина, не любившая старшей сестры, тотчас обратилась на Запад; подобно ей, всюду искала жениха, и подобно ей прихотливая, не нашла его; Неман ушел от нее влево, Эмбах — вправо; а тут скоро встретилось и море, и поглотило ее со всеми водами, не сказав "здравствуй"! Не течь было к Западу: там не только рекам, а и солнцу конец!
Днепру не из чего было выбирать — приходилось течь на север или на юг. С первого несло холодом, и Словутич понесся на юг. Тут — не то что у Волги и Двины: ни одного озера, ни одного болота; все горы да леса, лески да горки. Видно, что сухая сторона.
Днепр прыгает и играет, играет да поглатывает ручьи и речки. Уже он молодец-молодцом; напоил собой Смоленск, омыл Оршу, окаймил горы Могилевские. Пора бы и по невесту! Но где взять ее? Дубровка мала, Орша слаба; Днепр чуть посмотрел на них, велел течь при себе; а сам течет и думает об ином; уже скучно молодцу одному!
Вдруг, нежданно-нечаянно из песков и топей выходит справа тихая и скромная Березина, почти ровесница по летам и водам. Днепр не видал доселе подобной; Березина не встречалась доселе с равным; слились и потекли вместе. Днепр, как мужчина, клялся в верности до гроба; Березина, как женщина, верила Днепру; а опыт готовил, — и скоро — другое.
На беду Березины, откуда ни возьмись, с левой стороны Сож — полная водами, сильная ростом, землячка Днепру и схожая нравом; Славутич забыл клятву и соединился с Сожью. Вот уже текут теперь втроем. Пора, пора Днепру остепениться: иначе пройдет худая слава по всей земле Русской.
Но вот встречается Припеть — богатая водами не менее самого Днепра. Молодец наш трогается уже не одной любовью, рассчитывает и на выгоды: "Вся фамилия Припети, — думает, — будет принадлежать мне", — и берет ее себе в жены. "Теперь, — думает, — заживу на славу, обойдусь без чужих вод, буду носить на себе целые корабли, особенно весною".
Ан, — вот перед глазами Десна. Что тут делать? Невеста славная и ищет жениха. Днепр к ней; она от него. "Вижу я, — говорит она, — какой ты непостоянный! Но я не такая доверчивая, не обманешь; но чтобы с сих пор не было у тебя новой жены. Я буду последняя, или — не буду и потеку к Дону". Днепр дал обет и соединился с Десною; то было под горами Киевскими.
С тех пор Днепр остепенился; много еще набрал он речек, но все в прислужницы, а не в супруги. Десна смотрела за мужем строго, да и искушений уже не было; настало другое время и другая судьба.
Прежде, куда Днепр ни повернет, везде широко и свободно: пески рассыпаются, леса расступаются. Теперь что-то справа начинает твердеть и упорствовать. Днепр почуял под собой гранит. Вот он высунулся уже и на поверхность. Днепр уклонился влево и течет далее; а гранит за ним и врезывается упорнее. Днепр — все налево, и думает: "Не догнать же ему меня".
Вдруг видит врага не только справа, но и слева: с обеих сторон громады и утесы; выбирать не из чего. Выпрямил и склонил Днепр голову и бросился напролом: пробил скалы и утесы, но весь изломался сам. Не стало силы и крепости; тот же, да не тот. Берега понизились, быстрина исчезла, явились как у старца седины — камыши и плавни.
А зной?.. Что дальше, то сильнее, печет как в печи. Недолго питаться прежним запасом; нового сукурса нет. Местами появляются овраги и ложбины, но все сухие-сухие; воды ни капли.
Видит Днепр, что нехорошо, но продолжает течь, куда — сам не знает. Не воротиться же к Алауну. Слава Богу, что доселе еще нет моря!
Но что-то подозрительно: впереди что-то не дает идти. Днепр ширится и толстеет, но это недобрая толщина, как бывает у стариков перед смертью.