Страница 94 из 104
Область рассудка открыта для всех и отовсюду; но выход из нее весьма труден. Это такая область, которая имеет, или думает иметь, свет свой сама в себе; посему находящиеся в ней предполагают, что вне их области нет света. Верить бытию внешнего света, значило бы сомневаться во внутреннем. Многие ли отважатся на таковое сомнение?
Впрочем, греческая философия счастливо ускользнула от форм рассудка, которые впоследствии соделаются вековыми цепями для мыслей, и поспешными шагами устремилась к своей цели, которая приближением своим воспламенила ее ревность. Как бы предчувствуя приближающийся конец свой, философия вопрошала о конце человека, показуя этим, что круг истинной философии должен быть определяем кругом бытия человеческого, и что философия есть знание не столько природы для человека, сколько самого человека для человека. Нельзя не заметить при сем постепенную преемственность вопросов, коими занималась философия во все продолжение существования своего. Первые из них относились более к познанию, последующие наипаче наклонялись к деятельности, а в последних видно участие надежды.
Но философы, будучи не согласны в законах знания и деятельности, не могли согласиться и в надеждах. Одни, забыв ли собственное самолюбие, или снедаемые им, не устыдились низвести человека в круг бессловесных, пресекши для него все надежды в будущем. Другие возвысили эти надежды до забвения настоящего положения человека. Иные, не видя успеха прочих, решились, смежив взоры для всех целей, спокойно ожидать всего того, что может случиться. Иные, наконец, вздумали держаться середины, не поступая вперед и не отступая назад, и быть равнодушными зрителями всех перемен.
В этих последних покушениях философии видна опытная мудрость, которая предпочитает постоянное сияние благоразумия минутному блеску остроумия, которая предпочитает знать малое, но основательно, нежели многое, но смешанно, и которая учит познавать для того, чтобы исполнять познанное самым делом. Но вместе приметно и изнеможение гения, который казался доселе неослабным. Дар изобретательности приметно истощался, и заменяем был богатым запасом предшественников. Но вскоре открылся недостаток и в прочих дарах гения. Богатые запасы были бедны надлежащим расположением, насильственное сочетание мнений различных философов, порождая чудовищные системы, с одной стороны отнимало цену у этих самых мнений, а с другой возбуждало врагов против философии. Защитники ее, будучи слабы сами в себе, имели несчастие сами отдалить от себя все способы к отражению. Таким образом, скептицизм новой Академии, который по свойству своему мог служить поводом к лучшей философии, послужил конечным ее пределом. Видя изнеможение своих противников и зная, что с ним неразрывно его падение, тщетно скептицизм сей, в лице представителей своих, умерял свои возражения, вступал во многие условия, как бы желая продлить существование своих врагов, а с ним и собственное бытие; роковая минута приближалась, и он, превратившись почти в друга гонимой им философии, пал вместе с ней.
Во свет философии несется свет огня персидских магов, и не может быть угашен небрежностью одного, и даже многих, хранителей. Жертвенник философии был оставлен ее любителями, ветры политических перемен веяли на него со всех сторон, но священный огнь еще не угасал; наконец, слившись в одно пламя, подобно метеору, устремился из страны несчастной, носился над различными народами, производил появлением своим в иных удивление, в других ужас, вспыхивал и паки скрывался от нечистых взоров, наконец остановился в туманной атмосфере Александрийской.
Греки, которые потеряли философию, обрадованные вестью о появлении светила ее в чуждой стране, поспешно текли для сретения его. Но, не надеясь на постоянное сияние сего светила в стране, подверженной игу деспотизма, они думали привести себя в состояние не иметь в нем нужды, собрав раздробленные лучи его в вымышленное для сего стекло синкретизма. В самом деле, сосредоточенный свет был сильнее порознь взятых лучей, но он способен был только сжигать, а не освещать. С заходом светила исчез и собранный свет, и в руках собирателей осталось одно стекло.
Так Египет, служивший для греческой философии колыбелью, доставил ей и гроб. Гроб ее, подобно как и колыбель, украшен был цветами. Но скоро и сия вечерняя звезда скрылась в стране ночи, и настала глубокая тишина, изредка прерываемая диким криком ночных птиц. Впрочем, тишина эта не была совершенным бездействием; природа в недрах своих уготовляла новые орудия для философии, по совершении коих гений ее возбудился и, подобно исполину, устремился в путь свой.
Насаждение и успехи христианства в Древнем Херсоне
Около 63 года святой апостол Андрей из западного Подкавказья является в Херсонисе, с проповедью Евангелия.
В 94 году Климент папа, по повелению Траяна, ссылается на «заточение в Понт, на место пусто близ Херсона». Его сопровождают в изгнание добровольно многие из благоверных христиан римских. В месте своего заточения он находит более двух тысяч христиан, осужденных на тесание камня в горах.
По молитве святого, Агнец указует место, где открыть источник с водой, которую прежде того узники приносили для себя за шесть поприщ.
Вследствие сего чуда, в единое лето толико «умножися верных, яко 75 церквей быша созданы, и вся страна та прия святую веру».
В 100 году весть о необыкновенных успехах Климента в Херсонской стране заставила императора воздвигнуть там гонение на христиан, причем множество христиан приняло венец мученический, а святой папа был утоплен в море, так что верующие не имели утешения — получить мощи его.
Во II и III веках нет сведений о состоянии христианства в Херсоне и Крыму. Невероятно, чтобы оно было истреблено все, тем паче, если продолжалась ссылка в Крым христиан из Рима.
В 310 году, в царствование Диоклитиана, от Иерусалимского патриарха Ермона прибыли в Тавроскифию два миссионера-епископа: Василий и Ефрем.
Святой Ефрем, оставив Херсон Василию, отходит на проповедь к скифам у Дуная, и там приемлет от них мученический венец, 7 марта.
Святой Василий, подвизаясь в Херсоне за веру и Евангелие, подвергается биению и изгнанию, отходит в гору и пещеру, яко на сто стадий от Херсона, в место, нарицаемое Парфенит, или гору девичью, потому что на горе той стояло капище еллинской богини — девы. Воскрешением из мертвых погребенного уже сына одного из князей (начальников) херсонских, обращает его, и вместе с ним многих ко Христу, но, по наущению Иудеев, язычники восстают на него и предают смерти «на месте, идеже христиане» (прежние) «поставиша столп, и на нем крест». Это случилось 7 марта. Чудеса над его телом и погребение (тайное) христианами.
На место проповедников-мучеников, являются три епископа: Евгений, Елпидий и Агафодор, кои, будучи также отправлены от патриарха Иерусалимского на проповедь Евангелия, подвизались дотоле в странах гелеспонтских. Через год апостольского труда и успехов, они, также 7 марта, приемлют венец мученический от язычников и иудеев, и чудесно сохраненные телеса их погребаются с честью верующими.
Новый епископ Еферий, посланный также от Иерусалимского патриарха, сначала не находит возможности делать свое дело, но потом, будучи снабжен грамотой императора Константина к херсонцам о невозбранном у них исповедании Христа, собирает там христиан, устрояет Церковь, и на пути в Византию к императору, для изъявления благодарности, оканчивает жизнь на острове Аасе, где и погребается с честью от тамошних христиан.
Херсонцы - христиане уже сами просят у Константина и получают епископа Капитона.
Для убеждения язычников он, по их желанию, входит в печь огненную с Евангелием и исходит невредим. Донесение о сем читается отцами на Вселенском соборе Никейском.
Кончина святого епископа от варваров при устье Днепра, куда он занесен был бурей, на пути в Константинополь, 21 декабря.
Отселе Херсонская епархия непрерывно продолжается до позднейших времен. Из епископов известны:
381 год — Еферий II, присутствовавший на II Вселенском сборе, где он подписался вместо Херсонского — Терсонским.
451 год — Халкидонский собор 28-м правилом все епархии в пределах варваров подчинил Константинопольскому патриарху, следовательно и Херсонскую, хотя епископы ее носили титул самоглавных.