Лето Господне

или глаза ослабли?..– А вот, Сергей Иваныч, на Петров День пожаловать извольте-с... – так все увидите! – кричит Крынкин. – Муха на Успенский села – и ту разберете-с!Смеется Крынкин? в такую далищу – му-ху увидать! Но он, оказывается, взаправду это. Говорит, что один дошлый человек, газетчик, присоветовал ему поставить на галдарейке трубу, в какую на звезды глядят-считают.– Сразу я смекнул: в самую он, ведь, точку попал? По всей-то Москве слава загремит: у Крынкина на Воробьевке – тру-ба! востроломы вот на звезды смотрят! И повалят к Крынкину еще пуще. Востроломы, сказывают, на месяце даже видят, как извощики по мостовым катают! – выкрикивает он, хитро сощурив глаз. – Дак как же-с на Успенском-то муху не разобрать? Да не то, что муху... а бло-ху на лысине у чудовского монаха различу! Поехал на Кузнецкий, к самому Швабе... бывают они у Крыикина, пиво трехгорное уважают. Потолковали, то-се... – “будет тебе труба!” – говорят, “с кого полторы, а с Крынкипа за пятьсот!”. Понятно, и Крынкин им уважение на пивке. Вот-с, на самый на Петров День освящение трубы будет. И в “Ведомостях” раззвонят, у меня все налажено. Хорошо бы преосвященного... стече-ние-то какое будет!..Горкин говорит, что... как же так, преосвященного – и в трактир! Этого не показано.– Как-так, не показано? – вскрикивает Крынкин, дребезгом даже задрожало в стеклах. – На святыню-то смотреть – не показано?!

Да как же так – не показано?!. На звезды-то Господни смо-трят в трубу, а? Все от Господа, все науки.. для вразумления! Имназии освящают? коровник, закутку свиньям поставлю, – осветят?!. Как же трубу мне не освятят, ежели скрозь ее всю святыню увидят, все кумполочки-крестики?!. Па-мятник, вон... чу-гун, великому поету-Пушкину будут освящать 8-го числа июня?!. и обязательно преосвященный будет! Чугун освятят, а бу-дет! И сам Швабе мне говорил – можно. Востроломы чего-то намеднись освящали, огромадную трубу на крышу ставили от него.. с молитвой-кропилом окропляли, и преосвященный был!..Все говорят, что, пожалуй, и на галдарейке можно трубу освятить, даже и с преосвященным. И Горкин даже.А отец все на Москву любуется...И вижу я – губы у него шепчут, шепчут... – и будто он припоминает что-то... задумался.И вдруг, – вычитывать стал, стишки! любимые мои стишки. Я их из хрестоматии вычитывал, а он – без книжки! и все, сколько написано, длинные-длинные стишки. Так все и вычитал, не запнулся даже:Город чудный, город древний!Ты вместил в свои концыИ посады, и деревни,И палаты, и дворцы.Я шепотком повторял за ним, и все-таки сбивался....................................На твоих церквах старинныхВырастают дерева,Глаз не схватит улиц длинных, — Это – Матушка-Москва!Ведь это что ж такое!.. – ну, как в тиятрах!.. – н-ну, пря-мо!.. – всплескивает руками Крынкии. – Сергей Иваныч...

Го-споди!..А он и не слышит, – вычитывает все лучше, громче. В первый раз я слышал, как он говорит стишки. Он любил насвистывать и напевать песенки, напевал молитвы, заставлял меня читать ему басни и стишки, но сам никогда не сказывал. А теперь, на Воробьевке, на высоте, над раскинувшейся в тумане красавицей-Москвой нашей, вдруг начал сказывать... – и как же хорошо сказывал! с такой лаской и радостью, что в груди у меня забилось, и в глазах стало горячо.Кто, силач, возьмет в охапкуХолм Кремля-богатыря?Кто собьет злптую шапкуУ Ивана-Звонаря?..Кто Царь-Колокол подымет?Кто Царь-Пушку повернет?..Шляпу кто, гордец, не сниметУ Святых в Кремле Ворот?..И все-то стишки, до самого последнего словечка!................................................Град срединный... град сердечный...Коренной... России... град!..Он прикрыл рукой глаза – и стоял так, раздумчиво. И все притихли. А у меня слезы, слезы... с чего-то слезы. И вдруг, – Крынкин...– Го-споди!.. Сергей Иваныч!.. в-вот уважили!.. эт-то что ж такое!.. – загремел он и за голову схватился. – В другой раз так меня уважили, за сердце прихватили!.. Да, ведь, это-то, прямо!.. во-от, куда дошло, в-вот!.. Ну, вся-то тут Расея наша!.. Нет, никак не могу... Василья!.. пару шинпанского волоки, золотая головка, “отклико”! Самый первейший а-хтер Императорского Малого Тиятра... А, забыл... Василья!.. да икры парной, наипервейшей, сади!..

раззернистой-белужьей, возля сельдей громовских, в укутке!.. Го-споди, Бож-же мой... другой раз так, в самую ни есть то-чку!.. Намедни были сами... Михал Провыч Садовский!.. у Крынкина!.. вот на етом самом месте-с, золотое стекло!.. самый первейший а-хтер Малых Императорских Тиятров!.. И стали тоже... на етом самим месте... вычитывать... про Матушку-Москву... ну, за сердце зацепили! зацепи-ли... всю душу вынули!.. А теперь Сергей Иваныч. Ну ей-ей... верь-те Крынкину... – не удадите самому Михал-Провычу!.. Но только они про другую Москву вычитывали... как его?.. Вертится на языке, а... Да как его они?... – “Ахх, братцы! ды как же я был...” На вот, забыл и забыл. Головку запрокинули, глаза на небо, и... кулаком себя в груди!.. – “А-ахх, братцы!..” – ну, чисто наскрозь пронзили!..Тут Сонечка, которая много книг читала и много стишков знала, покраснела вся и говорит, будто она боится:– Это... это они Пушкина читали... про Москву...Отец и сказал:– А ну, ну, Софочка, скажи еще про Москву... на Пушкина.Она заробела-вспыхнула, а все-таки немножко вычитала, чуть слышно:Но вот уж близко. Перед нимиУж белокаменной МосквыКак жар крестами золотымиГорят старинные главы.Ах, братцы!.. как я был доволен,Когда церквей и колоколен...И вдруг, сбилась, вся так и вспыхнула. А отец ей рукой – еще, еще!

Она поправила гребенку-дужку на головке – и вспомнила:Когда церквей и колоколен,Садов, чертогов полукругОткрылся предо мною вдруг!Как часто в горестной разлуке,В моей блуждающей судьбеМосква, я думал о тебе!Москва... как много в этом звукеДля сердца русского слилось!.Как много в нем отозвалось!– В-вот!.. – вдруг присел и, как из пушки, выпалил, прямо мне в ухо, весь красный Крынкин, – ну, в самую, то-ись, точку, барышня, угадали! Самое вот это – “А-ахх, братцы!”. Сердце вынул, до чего же уважил Михал Провыч. Ну, все-то плакали, до чего мог пронять! Уж его обнимали-величали... народу набилось... Воробьевские наши забор у меня свалили, было дело. Я им говорю: “уважили, Михал Провыч, всю Москву нашу осветили!” А они мне – “это не я, это...” – вот тот самый, барышни-то сказали... Пушкин! Я им – “Михал Провыч, от Господа у вас великий талант, все осветили! эх, говорю, бросил бы всю эту воробьевскую канитель-муру, в а-хтеры бы к вам пошел, на тиятры!” А они мне – "да ты и так а-хтер!” и по плечу меня. Говорю – “Михал Провыч, от Господа у вас могучий талант, кажное у вас словечко – как навырез... ну, прямо, в рамочку – и на стенку!” А они мне: “Зачем, Крынкин, на стенку? пущай будет в самом благонадежном месте!..” – и вот в это вот место пальцем меня, где вот сердце у кажного стучит. Ну, что ни слово – в самый-то раз, алмаз! Сергей Иваныч, ну, хошь один бокальчик!..

Нет, уважьте, для-ради нашей Матушки-Москвы! Сколько вы ее украшали, сколько вашей на ней заботы-работы было! мостики строили, бани строили, лиминации строили, коронации строили... Храм Спасителя батюшка ваш и дедушка строили... балаганы под Девичьим, ледяные горы в Золотическом, “Ледяной Дом” ваш всю-то Москву дивил!.. И вот, прославили нам Москву, у Крынкина, с высоты ей пропели славу... Да, ведь, что ж это такое, а?.. “Кто Царь-Колокол подымет? кто Царь-Пушку перевернет?!.” Ни-кто.Отец никогда вина не пил, только в великие праздники, бывало, ради гостей, пригубит икемчика-мадерцы. А шампанского никогда, голова от него болела. Стали мы Крынкину говорить, что доктор не дозволяет, никак нельзя. Отец зельтерской выпил только, для просвежения, жарко очень. А мы почокались с Крынкиным, и Горкин согласился, сказал: “ну, по такому случаю, за Матушку-Москву нашу и за здоровье папашеньки”.Долго стояли мы у окон галдарейки и любовались Москвой. Светилась она в туманце, широкая, покойная, – чуть вдруг всплеснет сверканьем. Так бы и смотрел, смотрел... не нагляделся бы.Когда усаживались в пролетки – ехать в Нескучный сад, Крынкнн стоял на крылечке низенького своего трактира, высокий, широкий, громкий, махал руками, командовал:– Василья! вязочку положь кучеру в ноги, – москворецкие живые раки, от Крынкина, на память! А етот кузовок, сударыня, в ручки примите-с...