Лето Господне

Погляделся в зеркало, посмеялся:– Будто даже помолодел!– Ну, я з вам говору, завсем зених!Все сошлись смотреть, и всем понравилось. Отец разошелся, стал прищелкивать пальцами и напевать перед зеркалом:Нет волос – дадут парик.Брейся, как татарин!С головы – а-ля-мужик,С рыла – а-ля-барин!Это он из “Вороны в павлиньих перьях”. Он всю эту “Ворону” знал, как ее в театре представляли, и меня выучил напевать. И все стали подпевать и в ладоши похлопывать, и даже Сай-Саич махал руками, как барабанный зайчик:Ма-масенька, па-пасенька,Позалуйте ру-цку...Все мы развеселились, будто театр у нас. Отец расшалился, сорвал парик, и все пуще еще развеселились:– А вот и ощипанный гусенок!Отец ездил еще окачиваться. Стал ездить и на стройки, а вернувшись, ложился в кабинете и просил мокрое полотенце на голову: тяжело было в голове, кружилось. Приезжал Клин, сердился, что так нельзя, и прописывал микстуру и порошки. А отец, чуть голове получше, приказывал подать шарабан и уезжал по делам. Когда матушка удерживала, он раздражительно кричал: “дураки ваши доктора, разлеживаться мне хуже!..”Как-то, раным-рано, не пивши чаю, велел оседлать Кавказку и поскакал на стройки. Я не видал, как он выехал, – спал еще. На стройках стало ему дурно, чуть не упал с лесов. Его привез на извозчике Василь-Василич.Помню, он поднимался по лестнице: лицо его было желтоватое, он едва подымался, его поддерживали.– Туда...

в кабинет... – сказал он едва слышно, махнув рукой, – вот те и “лучше”. Видно, отлеживаться надо.Все в доме приуныли, ходили на цыпочках и говорили шепотом. Клин поставил пиявки за уши и не велел никого пускать. Вечером Горкин сказал Василь-Василичу, что “болезнь воротилась”, – так сказал Клин, – и что “дело сурьезное”. Опять тошнило, кружились перед глазами “мушки”. Днем и ночью держали на голове лед. Опять отец чувствовал боли в голове, – “только еще хуже”, – пил только чай с сухариком и клюквенный морс. В скважинку я видел, как он сосет лимончик и морщится. Допускали только Горкина, посидеть и не говорить. Входила матушка – давать лекарство. Каждый день приезжал Клин и уходил строгий, а когда говорил, пристукивал строго палкой.В Троицын День ходили с цветами в церковь, но не было радости и от березок.– Нонче и праздник не в праздник нам... – сказал мне Горкин.А все-таки справляли праздник: стояли у икон березки, теплились в зелени лампадки, была кулебяка с ливером, как всегда. От березок повеселей стало, по-другому, и мне казалось, что станет лучше папашеньке: может быть, посетит нас Господь во Святой Троице, теперь Он ходит по всей земле, она именинница сегодня. Горкин, еще на зорьке, когда отец почивал, тихо поставил березки у иконы Спасителя в кабинете, у окошек и у дверей.– Проснется папашенька, и радостно ему будет.

Уж как он Троицын День любил!.На столике у дивана поставили букет пионов и ландышков, а в большой вазе много цветущего шиповника. Отец очень любил шиповник.После обедни все мы, на цыпочках, вошли в кабинет, поздравили отца с праздником Святой Троицы и давали ему в руку цветочки из наших букетиков. Он сидел в высоких подушках, приодетый по-праздничному, в крахмальной сорочке и свежем чесучовом пиджаке, почти веселый, даже пошутил немножко. Мне сказал – “что, отстоял коленки? фу ты, какой помадный!”. А мне сестры какой-то “розовой” помадой голову напомадили, “для Троицы”, вихры чтобы не торчали. Я поцеловал ему руку и услыхал, как пахнет флердоранжем! На столике, под цветами, наставили просвирок, особенных, “заздравных”, – разные люди приносили, “молитвенники”. Отец выпил горячей воды с кагорцем и съел просвирку. Сказал, что сегодня будет обедать с нами, – “такой праздник!”. И стало радостно; может быть, даст Господь. Приехали на обед родные, стало шумно. Обед накрывали в зал! И все дивились, как цветы-то у нас цветут.А мы это давно заметили: никогда еще не было такого. Начало июня только, а фуксии – все в цвету. Наливали бутоны олеандры, расцвело белыми цветочками восковое деревцо, которое не цвело давно; раскрывал алую звезду змеистый кактус, зацветающий через десять лет; покрывалось нежно пахнущими беленькими звездочками чайное деревцо, алели кончики гроздочков на гераньках.

Но все это цвело и прежде, вразброд только. А в это лето случилось совсем необыкновенное: расцветали самые редкостные цветы. Любимый апельсинчик отца, который не цвел три года, весь покрылся душистыми, будто из бело-белого воска, цветочками, похожими на жасмин, с золотыми ниточками внутри, и даже, приметила тетя Люба, – “скоро зародится апельсинчик!” Сейчас же сказали отцу, и он попросил показать ему апельсиновое деревцо, только нести осторожно: могут опасть цветочки. Ему принесли на подносе, он полюбовался, понюхал осторожно, долго смотрел и покачивал грустно головой.– Нет, унесите, очень пахнет... – сказал он, морщась, – и ландыши.Все дивились, как рано цветут цветы, как сильно. А больше всего дивились, что собирался раскрыться “страшный змеиный цвет”, – большая арма в зеленой кадке. Никогда не цвела она. А теперь, из самой середки, откуда выходили длинные листья, похожие на весла, вытянулся долгий зеленый стебель с огромной шишкой. Еще на “Крестопоклонной” заметил его отец. Матушка сколько раз просила выбросить его вон, – “сколько он нам несчастья принес!..” – но отец не хотел и слышать, смеялся даже: “что же, преосвященный несчастья хотел дедушке, подарил-то?!” И вот, в это лето, “страшный змеиный цвет” выбросил долгий стебель и наливает цветок-бутонище. Видавшие его в теплицах рассказывали: “как змеиная голова цветок! пасть огненная, как кровь...

а из нее то-нкое, длиннеющее жало, сине-желтое, будто пламень!” И садовник-немец из Нескучного тоже говорил – “ядовитый-змеиный голова... ошень жютки!”.Гости глядят на бутонище и шепчутся и все покачивают головой. Я разбираю в шепоте: “и этот еще, страшенный... и все цветы! это уж всегда к чему-то”. К чему-нибудь страшному? Боюсь и думать, страшно от этих слов – “к чему-то”. Но зачем же тогда сажают цветы, и все хотят, чтобы они цвели?” И вдруг, вспоминаю радостно, как умная тетя Люба говорит про разные приметы: “все это бабьи сказки!” И вот, когда бабка Надежда Тимофеевна, дяди Егора мать, костлявая-худящая, похожая на Бабу-Ягу, и такая-то скряга, прошамкала над моим ухом, глядя на “страшный змеиный цвет”, – “это уж неспроста... не к добру-у...” – я испугался и рассердился – крикнул: “все это бабьи сказки!” Она хотела схватить меня за ухо, но я отскочил в высунул ей язык. Она так и зашипела-зашамкала: “ах, ты, пащенок... выпороть тебя!” Пожаловалась матушке, но та только отмахнулась: “ах, оставьте, тетушка... не до того мне”.Обедали без отца. Он поднялся было, Горкин его поддерживал... но когда входил в залу, у него закружилась голова. Все затихли, глядели, как он ухватился за косяк. Он махнул рукой, и я разобрал его слабый голос: “нет... лягу...” Его положили на диван и побежали за льдом. Обед был невеселый, и гости скоро разъехались.Вечерком я пошел к Горкину в мастерскую.

Он сидел под поникшей березкой и слушал, как скорняк читал про Великомученика и Целителя Пантелеимона. Я долго слушал, как жалостливо вычитывал Василь-Василич... – как царь Максимлиян терзал Святого и травил дикими львами, но не мог причинить смертной погибели, и тогда повелел воинам, дабы усекли Святому главу мечом. И великие чудеса случились. Когда царь Максимлиян велел побить львов а выкинуть мертвые тела их голодным псам и хищным орлам, никто и не коснулся святых тел, потому что они не тронули Святого, а легли покорно у его ног. А когда царь, в ярости, повелел бросить их в бездонную прорву, тела добрых львов остались нерушенными и нетленными. И тут я подумал; если бы и с папашенькой случилось чудо, исцелил бы его Целитель!.. А Горкин тут и сказал:– Великие исцеления истекали от Целителя. Один купец в Туле ногу себе топором посек, и загнила нога, все доктора отказались вылечить, потому “онтонов огонь” жег ногу. А как помолился купец с горячей верой Целителю, помазали ему ногу святым маслицем от лампады Целителя, – здоровая нога стала.И скорняк рассказал про разные чудеса. Я спрашиваю Горкина: “а папашеньку может исцелить Целитель?” Он говорит: “а это как Богу будет угодно, молиться надо Целителю, чтобы призрил благосердием на лютое телесе озлобление”.Посидели мы до огня, уж и ворота заперли. И слышим – опять все Бушуй воет, нет на него уема.